7961
Современная академическая музыка: интервью с композиторами, цитаты, выписки, анонсы концертов. Для связи — @mustt23.
Для берлинских читателей — 20 января в KM28 прекрасная пианистка Фидан Агаева-Эдлер играет музыку не менее прекрасной канадской композиторки Линды Кэтлин Смит (очень хорошей, правда) и Ann Southam, с которой я знаком хуже. Но, в общем, должно быть отлично.
Читать полностью…
"Здесь доживают не люди, а доживает быт. И вот, когда я совершенно убедился, что мы живем в страшную эпоху перелома, мы осуждены умереть, чтобы дать воскреснуть новой культуре… мы — свидетели величайшего исторического момента итогов и концов во имя новой, неведомой культуры, которая нами возникает, но и нас же отметает. А потому, без страха и недоверья, я подымаю бокал за разрушенные стены прекрасных дворцов, так же как и за новые заветы новой эстетики"
Тост Дягилева на устроенной им выставке русских портретов, задолго до "Русских сезонов".
О, Филидеи будут играть (а также Шаррино и Фернихоу и тп, хорошая программа)
Читать полностью…
Решил послушать кого-то из репертуара Another Timbre, но в другом контексте — разительное отличие! Это пластинка норвежского перкуссиониста на норвежском же лейбле, сфокусированном скорее вокруг местного джаза. Называется примерно "Пышные оплакивания ленивца" (ну ок, ленивого млекопитающего, т.е., как спел бы Высоцкий, про всех про нас).
Большая часть пластинки — музыка британского композитора Лоуренса Крейна, которого я благодаря AT и узнал. И это не то чтобы прямо СОВСЕМ другая музыка, но эстетика отчетливо другая — все более мягкое, пышное и раскидистое. Вот что контекст лейбла делает. У Another Timbre вся эта сонорная красота почти всегда находится в миллиметре от дверного скрипа или какого-нибудь высокочастотного писка, это всегда красота с легкой меланхоличной червоточиной. А здесь нет.
Вообще очень симпатичная пластинка, совершенный easy listening. Две вещи построены вокруг таких медленных трелей (одна из них - Гэвина Брайарса).
Целиком можно послушать тут
#прослушано
“Вопрос: Кто из родственников живет у Вас за границей?
Ответ: В Нью-Йорке живет моя бывшая жена Екатерина Павловна Константинова, которая сначала была студенткой, а затем лаборанткой медицинской лаборатории. Также в Нью-Йорке живет моя теперешняя жена Лавиния Вильямовна Термен — художница и преподавательница танцев, там же живут бабушка и дедушка жены по фамилии Неебит, дедушка грузчик, а бабушка домашняя хозяйка”
18-летняя чернокожая танцовщица Лавиния. Короче, почему до сих пор про Термена не снят сериал - непонятно.
В этот день (ну, почти) 40 лет назад завершена запись "Детей декабря", одного из самых совершенных альбомов "Аквариума".
Читать полностью…
Попробовал как сейчас ChatGPT справляется с переводом текста на картинке. Ну, очень старается, но пока не очень. Перерисовал тоже странновато.
Читать полностью…
Обнаружил, что у Нан Голдин есть целая серия, снятая в русских банях Нью-Йорка в середине 1980х. Она как бы частично входит в The ballad of sexual dependency, но поскольку это слайд-шоу и они не подписаны, так специально и не поймешь — а отдельно как серию я ее никогда не видел (не знаю, выставлялась ли она?).
В общем, вот вам Лидия Ланч.
Nan Goldin. Lydia Lunch at the Russian baths, New York City, 1985
15 января состоится исполнение масштабной партитуры «Великое учение» (1971) британского композитора Корнелиуса Кардью. Это сочинение, созданное для экспериментального коллектива Scratch Orchestra, основано на текстах Конфуция и предоставляет исполнителям значительную степень свободы интерпретации. В ДК Рассвет под руководством Алексея Сысоева будет представлено три раздела партитуры из семи.
Творческая эволюция Кардью представляет собой путь от академической традиции к радикальному авангарду. Получив образование в Королевской академии музыки и будучи ассистентом Штокхаузена, он стал страстным пропагандистом новой музыки — первым исполнял произведения Кейджа и Фелдмана в Великобритании. А основанный им Scratch Orchestra прославился как лаборатория коллективной импровизации, чье влияние распространилось на современные музыкальные практики.
Партитура «Великого учения» представляет собой синтетическую форму, объединяющую музыкальную, ритуальную и игровую составляющие. В ней Кардью использует графические символы, текстовые инструкции и отсылки к китайской иероглифике. Звуковая палитра включает как инструментальные тембры, так и конкретные звуки — удары камней, декламацию, свист. На концерте вы услышите, как идеи Кардью о коллективном творчестве реализуются сегодня.
Спасибо Семену Парижскому, выложил в комментариях ссылку на мою лекцию про Фелдмана. Будем считать, что это тоже к дню рождения.
Интересно, что Даня Фисько в видео выше упоминает, что как раз на этом концерте он впервые услышал музыку Фелдмана живьем и остался потрясен — я тут ни при чем, спасибо МАСМ и Эшколоту, но приятно думать, что и этот разговор перед началом тоже мог оказаться кому-то полезен. Объяснение Власика про то, как он играет For Philip Guston — что на третий час ты уже как будто пилот Боинга в бурю, ничего не видно, куда-то несешься и только считать можешь, да и это уже не сильно помогает — я помню до сих пор.
https://www.youtube.com/watch?v=LnHhzSOJrVQ
Читал небольшую лекцию перед очередными показами “Дон Жуана / Реквиема” в постановке Кирилла Серебренникова, и по этому случаю посмотрел второй раз. В первый раз не было особенно сил разбирать на детали, это такой мощный суггестивный поток, тебя несет и все, только успевай слушать реплики гида (напомню, там дело происходит в загробном мире, Моцарт meets “Тибетская книга мертвых”).
По второму разу уже немного про другое думаешь. Например, про то, насколько эта мрачно-эротическая энергия соответствует оригиналу — Да Понте, приятель Казановы, монах, изгнанный из Венеции за блядство, писал со знанием дела. Или про то, что отрезать финальный секстет-моралите придумал не Серебренников — это решение Моцарта: на премьере в Праге он был, а в Вене уже нет (интересно, что про венскую публику и ее возможности у него явно было свое мнение в принципе).
И уже немного другие детали замечаешь. Например, зеркало. Зеркало в начале подносят Дон Жуану, чтобы проверить, дышит он или нет (и оказывается внезапно, что он не вполне еще умер — ну, или это просто предсмертный бред). А потом оно появляется в разных ситуациях, и в конце обращено в зал. Ну то есть это режиссер проверяет — вы как там? Живы? Дышите?
И пока у нас есть еще возможность дышать, можно также заметить, что бардо, ключевое понятие ”Книги мертвых” (не случайно оно прямо в названии — “Бардо Тхёдол”), означает некоторое промежуточное состояние между жизнями. Одна уже закончилась, а другая еще не началась. И оно, конечно, относится к нам ко всем в 2025-м году. И к создателям спектакля, среди которых много поуехавших. И, думаю, к самому Кириллу Семеновичу тоже, несмотря на все его поразительные успехи и востребованность. Это просто такое состояние — между. Под музыку Моцарта оно, конечно, особенно остро воспринимается.
Ну и давайте послушаем одну из самых моих любимых песен всех времен. Все мечтаю выучить.
https://youtu.be/gxBcN-vK7DE?si=m_lkXGKGBGoKlg2K
Смотрю, после текста про Мортона Фелдмана отписалось человек 30. Длинный текст? Длинный текст на английском? Не любите Фелдмана? Опечален.
Читать полностью…
А меня, между тем, алгоритмы бомбардируют вот такими видео — и попадают в самое сердце, конечно.
https://youtu.be/W9_Xv2C2FRE?si=qUojOoX0PCorK2rc
Вернемся к теме канала. Сходил на два концерта берлинского фестиваля современной музыки Ultraschall. Один - Rundfunk-Sinfonieorchester Berlin, другой - Ensemble Mosaic.
В первом концерте было четыре пьесы — Петры Страховник, Эктора Парра и две (!) — Сары Глойнарич, о которой ниже.
С Петрой, словенской композиторкой, я уже общался в рамках проекта “Balkan Affairs”, это очень вдумчивая и серьезная девушка. Ее пьеса называется “1945-“, посвящена 80-летию словенского Союза Композиторов, ну а на самом деле - всему этому послевоенному времени. “Сердцевина этой пьесы — эхо, тень прошедших событий, след окровавленных ран… пробуждение травмы становится частью настоящего”. Ну и звучит это так - глухой рокот барабанов + медленное глиссандо струнных. Все вместе безошибочно опознается как хроника пикирующего бомбардировщика. И так 15 минут. Довольно запоминающаяся вещь. Вроде бы идей на 15 минут маловато, но иногда простое высказывание бывает очень к месту.
Про десятиминутного француза мне сказать нечего, какое-то абстрактное нечто, как будто бы увертюра непонятно к чему. Он очень популярен во Франции, написал опер десять про все на свете.
А вот Сара Глойнарич (изначально из Загреба, живет в Лейпциге) - это разрыв. В общем, пьеса “everything, always” - это пьеса с монологом композиторки. Буквально - так, короче, пьеса. Надо ее как-то начать. Например, аккордик какой-нибудь (оркестр играет аккорд). О, клево. Ну и так минут 15. Я снял вам первые пять, потом мне мрачно шикнули в ухо, чтобы я заканчивал, а жаль, потому что сразу после этого голос композиторки сказал - а вот было бы классно тут забубенить караоке вместе со всем залом, давайте сыграем хиты - и дальше оркестр с удовольствием поиграл отрывки из ”Dancing Queen”, “Killing me softly” и тп. “Нет”, прокомментировал голос, “наверное не надо. Но интересно, у скольких из вас застрянет в голове АББА после этого”. Все это, конечно, КВН, но живенький
Вторая пьеса - DING, DONG, DARLING! - тоже очень бодрая, похожа одновременно на K-Pop и глитчкор начала нулевых. Только с оркестром.
Ну то есть образ концерта такой: пережили бомбардировку, помялись и дружно делаем вид, что нам очень весело и мы живем в спокойном безопасном мире.
Petra Strahovnik
1945- (2025) 15‘
Hèctor Parra
L’absència (2013) 10‘
Sara Glojnarić
Everything, always (2023) 14‘
Sara Glojnarić
DING, DONG, DARLING! (2024/2025) 13‘
Привычных нот здесь нет
Токката — в переводе с итальянского «toccare» означает «прикасаться». В эпоху барокко такие пьесы с быстрыми, легкими или другими виртуозными пассажами или разделами обычно подчеркивали ловкость пальцев исполнителя.
На видео «Токкату» Франческо Филидеи исполняет солистка ансамбля «Студия новой музыки» Наталия Черкасова.Читать полностью…
Тем временем смотрите что будет 22 января в московском "Доме". Вячеслав Гайворонский импровизирует поверх архивных записей фортепианных импровизаций Каравайчука.
Это, по-моему, единственный возможный вариант — повторять Каравайчука бессмысленно (хотя попытки были и наверняка еще будут), а вот такой уважительный подход — другое дело. Ну и Гайворонский — большой музыкант и очень чуткий.
Билеты
На фоне новостного потока как-то пропустил – рассекреченные ФСБ материалы по делу Льва Сергеевича Термена с фотографиями и протоколами допросов. В 1939 году Термен был арестован в гостинице "Киевской", ком. 185. Во время обыска изъяли все личные вещи, тетради с записями и чертежи. Физик, радиоинженер и музыкант Л.С. Термен был обвинён НКВД в участии в контрреволюционной организации и приговорен к исправительно-трудовым лагерям сроком на 8 лет. Большую часть из этого срока работал в "шарашке". В 1954 году – реабилитирован. Ссылка на материалы здесь.
Читать полностью…
Продолжим изучение пластинок лейбла Another Timbre.
Eventless Plot — Parallel Words (2020)
Три вещи для греческого трио (альт, скрипка, кларнет, но еще и разные перкуссионные штуки, контактные микрофоны и электроника MAX/MSP).
Медленные дронообразные подрагивающие звуковые плоскости с переменным углом отражения. Если нужно, чтобы что-то медленно и красиво тянулось и постанывало в углу.
Вдохновлено гравюрой Дюбуффе (справа).
#another_timbre
Немного погрузился в историю archiorgano, микротонального органа Николо Вичентино. Это изобретение 16 века, реконструирован в Базеле, и к нему приделали возможность для автоматической игры, т.е. можно программировать новые вещи — и это делается регулярно. Вот одна из них.
https://youtu.be/P4-GI5KIBEM?si=T9Bek_eAwH2T7XvI
А это работы Дэвида Бирна. Какие милые! В Нью-Йорке в апреле открывается выставка, вот тут он о ней рассказывает.
Читать полностью…
Чтение (и слушание) на ночь.
https://www.discogs.com/digs/music/essential-taiwanese-ambient
Видел видео с репетиции, это просто бомба. Такое количество музыкантов в ДК одновременно не играло никогда. Будет обидно, если их будет больше, чем слушателей, приходите, пожалуйста, у кого есть такая возможность. Кардью послушать живьем - возможность редкая. С таким размахом - исчезающе редкая. Ну, и в силу особенностей сочинения каждое исполнение, разумеется, уникальное.
Читать полностью…
голоса новой музыки
выпуск второй
новогодняя неделя заканчивается, а тут и новый праздник — 100-летие мортона фелдмана — одного из моих самых любимых композиторов
по этому случаю выходит специальный выпуск видеоподкаста "голоса новой музыки", посвященный фелдману, но в котором предстает сразу дюжина прекрасных музыкантов, музыковедов и композиторов
тех, кто любит его музыку, кто ей сопротивляется, кто изучает ее и ощущает частью своей жизни
один из голосов выпуска — даня фисько — говорит о музыке фелдмана, как о доме
продолжая эту мысль, ощущаю, что для меня эта музыка и слушание музыки фелдмана — возвращение к себе. она ничего тебе не навязывает, и не особенно предлагает. ты просто пребываешь в каком-то блаженстве неведения
и сократовское "я знаю, что ничего не знаю" переживается с этой музыкой не как коллапс, а как экзистенциальное освобождение и успокоение, честное принятие
голоса новой музыки
к столетию мортона фелдмана
feat владимир горлинский, иван бушуев, левон акопян, сергей невский, филипп чижевский, даня фисько, алексей сысоев, алексей любимов, дария маминова, антон светличный и татьяна яковлева
приятного просмотра
👇
смотреть на ютубе
👇
смотреть в вк (будет добавлено позже)
Да, кстати. Сегодня 100 лет со дня рождения Мортона Фелдмана!
По этому случаю на Another Timbre выпустили 6-дисковый бокс-сет со всей его поздней музыкой для флейты, фортепиано и перкусии. Ну то есть, Why Patterns?, Crippled Symmetry и For Philip Guston. Соответственно, полчаса, полтора и 4.6 часов каждая.
Вот тут детали и интервью Марата Ингельдеева с музыкантами, очень интересное. 18 января они играют For Philip Guston в Лондоне, вдруг вы там.
Я однажды читал лекцию перед одним таким исполнением в Санкт-Петербурге (с прекрасным участием Мити Власика, лежит где-то на youtube), а потом слушал ее целиком, и это действительно впечатление на всю жизнь.
Любопытно, что я тогда про Гастона мало что знал, ну то есть узнал как раз в процессе подготовки к лекции, а за эти годы, особенно за последний, совершенно в него влюбился, читал запоем книжку его публичных выступлений этим летом, и купил две его репродукции, висят теперь на стене, поднимают настроение. Они, конечно, очень похожи были манерой думать и высказываться, поэтому, видимо, так болезненно и разошлись в конце жизни.
Зашел проверить, как поживает мой любимый мюнхенский лейбл Winter&Winter, создатели красивейших компактов-коробочек невероятной тактильной притягательности. Ну и всяких прекрасных проектов, типа "музыки французских борделей", на которых играл весь цвет авангардной музыки. Вообще их серия "аудиофильмов" вся невероятная.
Они предсказуемо поумерили активность, но все-таки выпускают один-два диска в год. Что приятно, сейчас многое появилось в стримингах, они долго упирались.
Послушайте один из последних, очаровательный. Кейдж, Брамс, Дебюсси, Шуберт вперемешку с японцами. Хотя предыдущий, "My japanese heart", еще лучше.
.....For Philip Guston was the last of a trilogy of works that began with the evocatively titled Why Patterns? in 1978. To write Crippled Symmetry in 1984, he expanded on the basic Why Patterns? instrumentation of flute, piano and glockenspiel by having the musicians double on bass flute, celeste and vibraphone; with For Philip Guston he added marimba and tubular bells to the mix. Each piece went deeper inside the melodic cells and gestures – and took increasingly long to do so as the canvas expanded with each rewrite. Losing myself in For Philip Guston, I realised the familial similarity of the musical materials in Feldman’s music. Music of dramatic contrast was not Feldman’s bag.
That’s why, with Cage in tow, he’d turned on his heels rather than hear Rachmaninov. Rather than journeying anywhere in particular, Feldman’s compositions hovered in space, like the colour contrasts in a Rothko. His music was not, by inclination, abrasive or the sort of modern composition that could leave anyone feeling punch drunk. Often his sounds obliged an appreciation of a hinterland between medium softs and medium louds, and there was always a melodic, lyrical soul to Feldman, yet nudged tantalisingly out of reach. His genius, really, was that his fragmentary, fleeting bare-bones melodies rarely strayed beyond the fundamentals of tonality. He took the simplest of melodic cells, smudged their boundaries, then spun them into spider’s webs.
Feldman the man, with his greasy barnet, thick-rimmed black glasses and taste for hideous Alan Partridge jumpers, was perhaps an odd purveyor of sounds that expressed such sensual delicacy. His preference was for noisy, nasty jazz clubs and heart-attack-just-waiting-to-happen burger joints. The hectic pace of New York life that filled him with such joy was in striking contrast to the serene surface and gentle to-and-fro of his hushed harmonies. New York could allow Feldman the peace of an art gallery and the sensory overload of the Village Vanguard. He also found it a good place to indulge his love of buying Turkish and Persian rugs which, you sense, he heard as much as saw. The problem with Western music, he proffered, was that each piece required a reinvention of form from scratch, depending on narrative content or technical obsession. But the weave of a Middle Eastern rug, intricate patterns gradually transforming over a stretch of fabric to reveal micro-differences of colour and contour, he saw, and indeed heard, as a model for his music.
Another of Feldman’s favourite compositional strategy was Proustian. His knack of implanting a tiny melodic or harmonic kink into the early stages of a piece – only for it to finally blossom only three hours later – was a reminder that for all his expert manipulation of patterns, he worked ultimately by intuition.
The gradual transformation of small melodic modules over long durations from a composer based in New York might suggest a kinship with the systems-derived early scores of card-carrying minimalists like Steve Reich, Philip Glass or Terry Riley. But where an early Reich piece such as Piano Phase or Four Organs followed a clearly defined process, Feldman’s music always hovered above systems. Once he’d completed a page of a score, he would turn it facedown and not look at it again. Composing was about listening into his emerging structures and feeling in his gut where the music should head next, keeping sound in a constant state of unpredictable regeneration. The delicate balance he struck between intuition and structure cloaks Feldman’s work in an enduring air of mystery – music that explains itself by resisting explanation.