2. Следом по маршруту — концерт «Нелюдимки», разумеется. В этом году больше, чем об этой группе, ни о ком здесь не говорил; настолько хотелось приобщать(ся) к их песням и живым выступлениям, что пришлось себя на какое-то время отвадить от путешествий на лайвы. После небольшой сценической паузы — и в преддверии очередной, до зимы — нам обещают сплошь неизданное. Вот и посмотрим, что заготовлено; в анонсе говорят, арт-рок (но я бы уже на прог на месте устроителей метил, слово входит в моду, чего мелочиться), — а по факту, мне кажется, «Нелюдимка» упорно держится за девяностые и двухтысячные — времена, когда формат группы с гитарами, барабанами и клавишами по умолчанию сулил нечто своеобычное, намешанное из отзвуков всех десятилетий поровну (то есть, можно было не подозревать артистов в каком-то нарочном байте и пранке ради внимания, зашедшем слишком далеко). Лично я прекрасно эту эстетику понимаю, музыкально и словесно чего-то иного ждать от группы, скорее, даже опасаюсь.
Отдельная интрига: концерт состоится в «Месте Зангези», открывшемся в том же здании на Гончарной, где прежние тринадцать лет размещался легендарный Powerhouse. На эти перемены посмотрим тоже. Вход — за донейшн от 500 (и строго по возрастному ограничению); плюс группой обещаны кассеты с вышедшим весной альбомом.
Раз уж секрет Полишинеля раскрыт, упомяну и я, что ввязался тут в помощь по переводу книжки о немецкой сцене 1970-х. За несколько месяцев прошёл через стадии картинного воодушевления и недюжинного отрицания (того факта, что задача обязательна к исполнению, раз уж взялся — и собственных лингвистических компетенций). Теперь же, кажется, cвалился в принятие: каждый божий вечер по странице-две в файл с переводом вставляю исправно. И даже результат в кои-то веки начинает выглядеть по-человечески. И я перестал задаваться вопросом «зачем сейчас вообще нужна книжка про краутрок».
Метод исторической рифмы, конечно, вещь спорная — но заданные книгой рамки времени намекают нам, что нынешний читатель может найти созвучие в по-своему знакомом последние десятилетия и ему вопросе индустриализации сцены: сначала нет ничего; кажется, что соседи по карте не уважают, да и сам себя тоже (привозы — норм, местное — говно). Приходится самоутверждаться на ходу, пробираясь сквозь стереотипы, недоумения и... да-да, бесконечные круглые столы.
С одним из таких (точнее, с дискуссионным ток-шоу) связана одна из моих любимых историй в книге. Группа Ton Steine Scherben сама по себе — штука едва ли кого заинтересующая, но в эпоху созидания, конечно же, нет статистов и вторых ролей. Участник коллектива, Никель Паллат, принял приглашение канала WDR3 поговорить на животрепещущую тему «"Другая музыка" между протестом и рынком». Где-то в восемь вечера начался прямой эфир, а ближе к одиннадцати — спустя три часа сидения напротив одиозного андерграунд-дельца в костюме Рольфа-Ульриха Кайзера — Никель вдруг решил, как он это называет, «достать топорик». Выразив отношение к происходящему, в порыве монолога музыкант вдруг принялся колошматить орудием по столу (с нескольких попыток прорубить не вышло: на совесть, конечно, немцы мебель делали), а потом под взглядами ошалевших гостей студии ещё и подобрал за ними микрофоны: по договорённости с товарищами, Никель хотел передать их знакомой рок-группе из интерната, о чём на голубом глазу присутствующим и заявил. Но идея прожила буквально минуту: трансляцию увели на перерыв, а милый пожилой человек (видимо, сотрудник канала) вежливо попросил аппаратуру вернуть.
Вывода никакого не будет: хулиганство не поддерживаю, но и человека понимаю — бесконечные хороводы слов без конца и по кругу частенько вымораживают, порой старого доброго перформанса против них очень не хватает. Особенно когда ничто живое не страдает от подобной разрядки. Прекрасно, конечно, что у музыкантов той страны и эпохи оказалось достаточно и чисто творческих средств, чтобы самоутвердиться. О творцах и средствах этих в скорости ещё поговорим, надеюсь.
С годами всё меньше понимаю значимость термина «недооценённый» по отношению к музыке — в тех случаях, когда это слово выражает некий комплимент, привилегию, обособленность обсуждаемого предмета. Думаю, во всяком сочинителе, исполнителе, произведении можно с годами «дооценить» какие-то неизвестные черты и приметы — человеческое восприятие довольно часто являет чудеса вариативности и динамичности. Вот даже про Игоря Талькова получается у кого-то соорудить нескончаемую простыню из умопостроений; что говорить о многих прочих?
Последние пару лет периодически возвращаюсь к альбомам группы Seefeel. Это такие тёмные лошадки всего, что только можно: печально известного московского фестиваля «Бритроника»; лейбла Warp; самого по себе стремления отдельной части музыкантов 1990-х преодолеть музыкальщину, но оставить в силе саму основу звука. Последнее требует пояснений, и в данном случае они довольно простые: поначалу Seefeel хотя бы на сцене выглядели похожими на рок-группу; при создании треков всегда отталкивались от совместно найденных созвучий — просто гитары, биты и басы очень быстро перестали звучать на себя похожими, в то время как творческий подход остался тем же. Сменились только свойства звуков: будто солнце внятности затянуло облаками, и от нечего делать приходится разглядывать их текстуру.
Напутствие с лёту заходить в альбомы Seefeel было бы советом слишком сильным. Лучше выкрутиться пересказом строчек резюме; главный (и, наряду c Сарой Пикок, один из двух постоянных) человек в проекте, Марк Клиффорд, в середине 1990-х сделал Otherness, ипишку ремиксов на треки Cocteau Twins. Тогда же — повлиял на способ обхождения Нила Халстеда со звуками в альбоме Slowdive «Pygmalion». Обе записи буквально силком вытаскивают из групп привычные для слушателей паттерны, чтобы оставить только голоса певиц и кружащиеся вокруг них кусочки музыки. Не думаю, что тридцать лет назад нашлось множество довольных таким влиянием — то ли шоковая терапия, то ли наоборот, стилистическая анестезия во времена, когда душа слушателя по привычке ещё требовала пошуметь.
Держа этот метод в голове, легче подступиться к самим Seefeel. За последние два года, в очередной раз сократив состав до себя самих, Клиффорд и Пикок выпустили пару ипишек — и (этой весной) первый за 15 лет альбом. В него очень долго вкатываешься — но, стоит только потерять надежду расслышать хоть что-то внятное, вдруг отыскиваешь опору. А что до общей реакции: так себе сравнение, но есть же в мире безладовый бас, или там, не знаю, моноколесо — развлечения со стороны не всем понятные, но даже язык не повернётся обвинить весь мир в недооценке их прелести. Поэтому вместо горечи о недостатке похвалы я предпочту сосредоточиться на, простите, надежде, которую Seefeel собой даруют.
Сталкиваясь с факторами, которые иными считались для музыки смертоносными — синтезаторами, сэмплингом, гитарным овердрайвом — эта самая музыка всякий раз показывала свою живучесть. В Seefeel, сокращаясь порой до ритмичной волны, она остаётся собой: текучей, прыгучей, взрывной, ранимой. Да, становится чуть более отмороженной — но ведь в этом тоже до фига человеческого. Да, ранние Autechre оказались миру важнее и нужнее любых Seefeel — опять же, абсолютно за дело. Но это совсем не повод стесняться; мне кажется, сама возможность музыки материализовываться в разных формах, обычных ли, необычных — лучшая из наград что творцу, что слушателю: куда весомее чьей-нибудь «дооценки».
Времена не выбирают — как и имена, но с именами хотя бы есть иллюзия явной причинно-следственной связи. Да, осознание логики выбора наступает, мягко скажем, не сразу — и всё-таки однажды становится возможным объяснить, почему ту или иную группу мы обнаружили себе созвучной.
В моём случае — давайте об этом, раз уж мемуары Танкяна недавно вышли на русском — предпочтение System of a Down в пользу прочих равных отдавалось, с одной стороны, потому, что головокружительно, зычно, доходчиво (переиначивая строки одного гения: я поп-человек, что мне «волна»). А с другой, дело, пожалуй, в какой-то классификации, которой нет-нет да начинает мыслить человек посреди иерархичной школьной структуры; у забияк и дерзил (тех, что со специализацией на унижениях и оскорблениях во имя самоутверждалки) к 2000-м годам, пожалуй, не осталось какой-то своей определённой музыки — зато со «своим» плейлистом активно определялись аутсайдеры и гонимые.
Под аутсайдерами не обязательно имеется в виду, например, лобовой типаж Ани Носовой из сериала Германики. Я вот, допустим, на разных этапах побывал и подпевалой в хоре гонителей, и объектом насмешек, и минимально отсвечивающим персонажем, боящимся порушить хрупкое равновесие (сейчас, когда плюс-минус все уже слышали про книгу Юрчака, такое назвали бы состоянием вненаходимости). Последняя из перечисленных идентификаций, естественно, ценилась мной сильнее всего — и SOAD, конечно же, идеально подходили образу молчуна, который пытается сойти за умного.
На фоне смелой, прямо-в-лицо оперетточной бравады System в лице Танкяна и Малакяна выходы параллельных героев поколения типа Дёрста и Борланда в мои 14 воспринимались, простите, как пук; при этом SOAD подходили к вопросу театральщины и не как Tiger Lillies какие-нибудь — в интонациях слышна мера, попытка себя оборвать при одном уже намёке уйти в крайность (а уход в крайность — это стремление примерно каждой песни SOAD): на одну Holy Mountains тут же отыскивалась своя Vicinity of Obscenity. Удивительно ли, что именно эти две песни, в сумме почти ровно заполнявшие хронометраж школьной перемены и шедшие на альбоме по соседству, заняли особенное место внутри и никому уже не отдадут?
Здесь-то и виден подвох в ходе мыслей ностальгирующего наблюдателя. Сколько ни полировал плейлист, за умного сойти не удалось. Танкян как концертный вокалист, по наблюдениям, с годами сдал (и дело не только в возрасте) — зато выискивать плюсы в репертуаре тех же Limp Bizkit всё менее зазорно. Но дурацкое воспоминание об этом функциональном удобстве, когда в пять минут звучания Holy Mountains и три — Vicinity of Obscenity, воспроизведённых с телефона одноклассника, прекрасно умещались все заминки образовательного процесса, от зазора между уроками до ухода учительницы из класса куда-то по делу, до сих пор живо. Под эту музыку тупо удобно было прыгать (по перепадам настроения внутри песен — и буквально, физически). Только с годами я начал открывать её по-настоящему, подходя со своей меркой познаний о времени и местах, когда она создавалась: в 2005-м поток высказываний по текущему моменту, пожалуй, уже затухал, и вещи вроде Soldier Side могли восприниматься запоздалыми — но вот это умение совместить сатиру на гламурные грёзы поколения (в одних песнях) с напоминанием о его же, поколения, смертности (в других) кажется чем-то вечным.
Безусловно, главный трюк SOAD (отработанный до бесшовного совершенства к моменту выхода финальных — и любимых мной, как вы уже поняли — альбомов группы в 2005-м) стар как мир: они не ставят слушателя в неудобное положение, не обвиняют; соглашаясь (и приглашая согласиться нас, а при таком обаянии согласие выпросить нетрудно), что все мы как граждане оказались в каком-то шапито, они не отказываются от чистосердечных признаний в деятельном соучастии. В истории поп-музыки такое случается не первый раз и не последний. Занятно тут, в каком формате они это делают: беззастенчиво-эклектичном караоке; будто группа Queen устала от упражнений вокалиста с микрофонной стойкой и решила чуть поддать иммерсивности, вглядевшись наконец в аудиторию сквозь свет софитов.
Лента с утра перегружена флэшмобом про девять альбомов, «которые вас сформировали». Я даже попытался присоединиться и открыл сайт с шаблоном — но увидел, что к ключевому альбому из моего гипотетического списка там даже нет обложки! А ведь «Девушки поют» — это запись, без которой (и без удивления, случившегося от осознания, что автор «Птицы» и данного шЫдевра — один и тот же человек; из этого следовало, что можно и две довольно разные творческие жизни за одну телесную прожить) я определял бы себя совсем по-другому.
Так совпало, что последний месяц переслушивал альбом по кускам и по-новому обратил внимание на, возможно, главную из недооценённых его фишек, пару раз напрямую определяющих канву: стоит в одном треке Леониду Фёдорову и музыкантам начать свирепствовать, как уже буквально в следующем все и всё начинают вести себя образом противоположным. Вчерашний буйный больной вдруг пытается сориентироваться в пространстве, вздрагивает от окружающих шорохов, тресков и писков. И это напряжение — а куда ещё в такой атмосфере деваться-то? — само собой начинает образовывать особенный звуковой мир.
Все эти две декады с момента выхода альбома мир этот как-то хорошо рифмуется с моим личным отношением к жизни (то сорвёшься в существование огульное и наплевательское, то вдруг споткнёшься о привычку определять своё поведение боязнью шага влево или вправо) — да и в принципе сообразуется с теми оттепелями и подмораживаниями, праздниками и похмельями, среди которых лавирует здешний человек. Впрочем, совсем не обязательно сводить психическое к территориальному — биполярное поведение как феномен надгеографично; не зря же делегация заморского даунтауна влилась в ряды «АукцЫона» на записи этого альбома так, что и не придраться.
Но давайте закруглимся на прикольной ноте. К началу 1990-х крафтверкианские ряды покинули весомые (хоть и не последние по влиянию, но второстепенные в сравнении с Ральфом и Флорианом) фигуры, Карл Бартос и Вольфганг Флюр. Если второго заменили быстро и надолго, то с поиском замены первому вышло посложнее. В тур The Mix с группой отправился молодой человек по имени Фернандо Абрантес — и тоже по итогу ушёл.
Легенда гласит, что юбиляру Хюттеру не нравилось слишком живое (а они же, на минуточку, сертифицированные роботы!) поведение Фернандо на сцене; последней же каплей стало вольное обращение с классикой. Music Non Stop — вечная «закрывашка» концертов, во время которой в духе пастиша на рок-н-ролл каждому участнику перед уходом за кулисы дают посолировать. Абрантес воспользовался опцией изящно: поиграл с тональностями в духе жующей плёнки и учинил настоящее замогилье-рекордс (в комментариях более оптимистично с Элвином и бурундуками сравнивают; можно и так). Вопреки мифологическому «и тут Ральф испепелил его взглядом и уволил задним числом» трюк успел даже пару вечеров повториться: исполнение в Шеффилде — самое легендарное из нескольких. На другой записи, из самого финала тура 20 июля, уже слышно, что напряги прорвались наружу: звуковые манипуляции Фернандо там уже совсем робкие. Но мы-то лучше зафиксируем момент оттяга; кульминирует процесс на отметке 7:40.
***
Разумеется, про относительно недавно возникшее альтер-эго Лагутенко с треками на английском я помню. Мне это ответвление само по себе кажется удачным — но столь филигранная строчка в резюме никак не помогает судьбе основного проекта, скорее даже наоборот: старые песни о главном для релокантов и попытка начать с чистого листа при участии коллаборатора Coil как-то друг с другом не уживаются, ну совсем.
После нового альбома в голове засели сразу несколько основных бэнгеров Чарли ХСХ — причём «засели» даже не в виде невротического напевания в ванной и по дороге на работу. Всё гораздо хуже: мозг отчаянно генерирует русскоязычные адаптации от мужского лица. Вот, допустим, знаменитое i'm so julia из трека «360», но в духе «Аквариума» рубежа веков:
Она такая Юлия, что я не могу
Опасность поджидает нас на каждом шагу
На локализованной обложке Music, Fashion, Film красуются Александр Зацепин и Юрий Норштейн (третьего столь же возрастного селеба из мира моды к ним в компанию не придумал — или Рогов уже достаточно стар?). Парочка простых и молодых ребят едут к реке кушать шашлык и слушать на джэбиэльке «Арию» (типа рооок мьюзик). Песня про весну-лето-26 со всей новостной повесткой обозначенного периода — правда, конкретно этот фанфик я по цензурным соображениям вслух приводить отказываюсь. И так далее, и тому подобное. Правильно: зачем ждать подобного ремейка от соотечественников по любую сторону границы, если просто можно его придумать?
Всю эту шебутную дурость (да мало ли как у кого башку напечёт в июле, все мы в какие-то моменты дурачимся, не очень-то ново) сводит к нулю понимание её неуместности: пространство вокруг нас слишком обесшучено, чтобы полноценно испытывать хоть что-то. Мы умерли в конце драйва, такое вот ощущение — ну, то есть, у эпохи был драйв годика четыре, потом годика четыре ушло на примирение с фактом его ухода, а сейчас... не знаю, посмертие какое-то. Ходячие (и печатающие, ха-ха) мертвецы посещают последние чудом доступные концерты. Слово «контекст» выглядит буржуазной выдумкой, которую пытаются доступно разжевать (опять же чудом) выжившие эксперты с редкими одновременно пониманием поп-культуры и знанием родного языка. Против ничего не имею, но понять затрудняюсь: как меня в паре сотен километров от Москвы в середине тёмных двадцатых должно заводить известие, что в это же время на другом конце планеты у Оливии Родриго и даже, прости господи, Джулиана Касабланкаса происходит какой-то мировой движ? Я устал; я хочу узнать, как дела у соседа или соседки — пока их (или меня) не унесло очередной волной.
На днях в тему пришла телеграмма; текст следующий: клип снят в последний день работы Электрозавода, который был когда-то целым пространством в столице, а теперь (будет) пущен под какую-то новую — и, скорей всего, безликую — застройку. «Уже видел, — отвечаю. — Но в канал пишу по настроению. Будет настроение — закину». Как видите, настроение появилось. И эта история, и песня эта бесконечно далеки от того, что чувствую я, но уже ближе, теплее англо-американской поп-сцены. Да и красиво, чёрт возьми. Знаю, что ты меня проклянёшь, но скажу как думаю: Балабанову бы понравилось. И я не знаю, считать ли такое за комплимент.
Стараюсь попусту здесь не напоминать, что поигрываю музыку и сам — но тут выбора просто нет, слушательский опыт напрямую столкнулся с практикой.
Недавно пересел с акустической гитары на электрическую — и во всей красе убедился, что играть любимые атмосферные переборы не так уж и сложно: два пальца — и уже магия. Это было понятно и прежде, всё-таки я не первый день в деле, но чтоб настолько... Купил гитарный процессор, потыкал в него пару раз и собрался оформить возврат — но даже если текст заявки кого-то на стороне продавца убедит, я передумал и уже нашёл в интернете тысячу рецептов, как окупить эти 80 долларов с усладой для ушей. Мне известно, что нарулить нечто космическое за 0 в обычном аудиоредакторе более чем возможно, спасибо миру бесплатных плагинов и условно-бесплатных DAW — но ради наценки за понт с удовольствием поработаю четыре лишних дня: именно столько покупка мне будет стоить в переводе на привычные трудочасы. А если говорить в переводе на пользу капиталовложения: чтобы чувствовать себя в мире гитарной музыки уверенным на все сто, надо сначала почувствовать хотя бы на восемнадцать — то есть тем лохом, который входит в жизнь по оверпрайсу.
Зрелости своих ощущений в мире музыки тоже особо не доверяю; на этой планете взрослых нет, тут и по озвученному выше порогу вхождения понятно. С того же порога сайт Rateyourmusic прямо на главной странице приглашает послушать потерянный сборник, который никто не терял: самиздат 2006 года в меру известен, и до последних дней сверх этой меры никого не интересовал.
Возможно, это чисто автоматизм, перезапуск старой дискуссии, повод снова подуть на ранку, неловко поговорить на вечную болезненную тему: а с чего вдруг дрим-поп-космо-спейс-шугейз когда-то звучал как нечто большее, чем жизнь, а теперь звучит как нечто ей даже не равное? Глобально-то ничего за тридцать лет не поменялось; как могли бы сказать в нашем закрытом футбольно-музыкальном клубе, мяч круглый, поле зеленое, микрофон выпуклый. Так откуда взялась печаль (за которую мы, фанаты, и любим послушать даже толком не забытое старое) — и почему однажды мы, просвещенное человечество, сами у себя её украли?
Наверное, дело вот в чем: из уравнения пропала неизвестность — лучшая шутница, лучшая комментаторша на полях. Когда мы живём от своего лица, нам (если только не включать на полную режим эмпатии — а для этого нужно хотя бы знать, что это такое, ответ не так прост) мало дела до других точек; изначально, думаю, музыканты думали о своих руках, и не имелось никакого подвоха в старании, с которым на обложке подсвечено студийное оборудование — но через десятилетия даже самый диванно настроенный звукач с важнецким видом сказал бы: а что толку щеголять, если у вас звучит как говно? Простите мой французский, но на доступных нам записях трио Volplane реально творится нечто на разбалованный слух несбалансированное: барабаны воздушны и прямолинейны одновременно, голос направлен одновременно в вечность и в пустоту, а в существование бас-гитариста верится с огромным трудом (ну, мало ли, вдруг это просто в тему фонит). Но когда они вместе — никто не круче, идут себе через районы-кварталы, поливаемые дождями-пистолетами, репетировать, и что-то там у них получается.
На второй (моей любимой) части сборника ютится редкая красота в духе мечтательных шестиминуток группы Hum образца 1998 года; на месте музыкантов я бы, конечно, так и продолжил — но времена не выбирают, в них живут и компульсивно меняют фирменный стиль. Двое участников Volplane потом много раз перепридумывали и переименовывали свою музыку: и в эмбиент-электронику ходили, и к Стиву Альбини; если первое из этих путешествий ещё воспринимается как занятный изгиб маршрута, то второе выглядит дежурным визитом по талону через чик-услуги (это как госуслуги, только частные и в Чикаго)... Но, как великого саунд-барбера в кресле ни крути, девяностые так и остались в их истории лихими, бедными — и, наверное, непревзойденными. Хотя проверить это весьма затруднительно; можно лишь размашисто предполагать.
В тексте несколько потерялось, в чём вообще понт/пойнт, что именно этот альбом прям вот называю лучшим в десятилетии на местной сцене — а вот как раз из-за некой вменяемой упрощённости: ну, то есть тут заложено всё, что мог бы полюбить условный «мейнстримный меломан» за тридцать, ищущий необходимый для себя минимум в одном месте. Из меня, возможно, плохой эстет (ха), раз место так быстро нашлось и именно у «Курары» 2025 года выпуска — но, мне кажется, наше время и так отягощено поиском лучших решений из худшего; приятно устаканиться хотя бы в самом незначительном (музыке местной сцены) по сравнению с бытовыми вопросе — и дальше уже просто на своём стоять, вот.
Читать полностью…
«Курара» — «Эстеты» (2025)
Как всегда, вещаю здесь весьма прерывисто — ко всем привычным причинам, по которым с трудом работает голова, а интерес болтать про музыку редок, добавилась ещё и жара. Но это временно, конечно; скоро, говорят, опять дожди, ветра и прочие мягкие напоминания о неизбежности осени и ненастья.
Прямо сейчас хочется доболтать про «Курару», чтобы дальше не мучить читателя и не заставлять его думать «да опять он со своим гиперфиксом» — самого-то тоже подобное положение напрягает, а вчера ещё и кухонный разговор вывел на картографическую мини-дискуссию, считать ли Пермь Уралом или нет. Зато Екб, кураровская родина — это Урал по-любому, но по существу сказать мне оказалось собеседнице нечего: мол, запал тут на крутую олдовую группу, нормальный инди-рок, последний альбом — вышак; включи, как станет скучно: тут языком нашей молодости нам дарят опору в настоящем. Раз уж не сказал это вслух вчера, давайте скажу хотя бы здесь.
Год назад я уже отвечал на вопрос про лучшего, на мой вкус, фронтмена РФ; судя по реакции, ответ никого не убил, скорее растрогал. В той оде Олегу Ягодину и его бэнду, к сожалению, не нашлось места спичу, что во всех аспектах группа крута: спокенворд с человеческим лицом, локальная идентичность как вечная тема для сюжетов, сексапильный интеллигент (хоть и не без мужланства в текстах, но стерпеть можно; ladies' man — образ скорее опасный, чем удобный, не повторяйте в домашних условиях) — вот только давно не случалось у «Курары» альбома, который можно слушать прям весь, почти не перематывая. С тех пор произошло неожиданное: такой альбом вышел.
«Эстеты» тихой сапой появились в декабре и сперва отпугнули обложкой (простите, что включаю критика, но реально: со времен «Шикарной жизни» — или, ладно, хорошо, «Архимеда» в 2014-м — налицо какой-то тупик визуальных решений): «Пуля» — «Горгород», положенный набок, чтобы на пулю было похоже. «Кафка» и «Брут» — кран в ванной и кровь на асфальте. «ПП» был в тему, но то была обложка-хроника совсем уж мрачных дней, каким-то образом умудряющихся хранить пугающую монолитность. А тут — не знаю, как и понимать; какие смыслы предлагают отыскать нам в этом несчастном нечто, которое когда-то было птицей?
Но, слава богу, есть музыка. Её на «Эстетах» в достатке, в избытке, очень много. Есть джемы шортпарижевские («Будда»). Есть джемы радиохедовские (заглавная). Есть песня («Мразь»), в которой Ягодин сначала включает режим жиголо, сам же рушит свою пикап-конструкцию произнесением вынесенного в заголовок слова — а дальше мелодическая тема мутирует, и режим жиголо сменяет режим Майкла Джиры: какая-то перечислительная полумолитва на английском с отвязным грувом, почти как в ключевые опорно-двигательные моменты альбома To Be Kind. Есть песня предпоследняя («Муравьи»), текст которой, как и обложку, кривовато заблюрили, но это скорее открывает, чем закрашивает, болезненную суть: как минимум на уровне фантомов нездоровые привычки продолжают занимать творца. Финальная вещь отсылает к упомянутому уже альбому (и песне) «Пуля»: там ночной клуб тоже нарекался синонимом инферно, плохой кавер-версией того доброго и прекрасного, что в лучшие моменты хочется называть красивой жизнью. И да, интонация тоже знакомая, откуда-то из воздуха позаимствованная: «безобрааазная звездааа» в припеве Ягодин тянет совсем как Бутусов; оба в какой-то момент жизни утомились, но «Курара» странным образом еще держится, хотя там кому уже за пятьдесят, а кому почти. Да и концертов на родине не предвидится; у Олега хотя бы театральная сцена есть, впрочем и тут не без нюансов: теперь давит пиджак худрука. Надеемся, не задушит.
В наушниках по проезжей ездить бы не советовал. В остальном — идеальная деньрожденческая песня, приятный деньрожденческий клип.
Тебе всё равно, ты едешь дальше
Оставляя сзади, возможно, другую судьбу
Я не могу, меня от этой мысли так таращит
Я не могу
Сегодня мне исполнилось 34; возраст пока не жмёт, и даже появляется некоторое удовольствие вслух жонглировать цифрами. Ни молод, ни стар; ни беспечен, ни слишком уж тяжко обременен; болезни роста перестают быть трагедией, а до конечной станции ещё неизвестно сколько. И неизвестность эта бодрит. А про «Курару», надеюсь, ещё отдельно покумекаем, потолкуем, в согласии с вечным уделом критикана: в любви признаться можешь не суметь, но пояснить за любовь — обязан.
Сегодня 60 лет Ричарду Янгсу. Библиотекарю, аутсайдеру, мужчине широкого жанрового разброса. В цифру верится с трудом, конечно; моложавый на вид, молодой душой — а тут такое дело.
Ничего нового под повод не скажу; счастлив был когда-то сделать текст-подборку избранных альбомов Янгса (а всего их у него теперь уже набралось нешуточно под двести) и получить заочный респект написанному от героя. Сейчас такое уже кажется каким-то сном; по следам того текста мне предложили сделать с Р. Я. интервью, но в те сумрачные дни мне было не до такого счастья; к сожалению, тогда я совсем не умел говорить прямо и не признался, что настойчивость делать это меня оставила, едва посетив: уже накидывая в файлик вопросы, я отвлёкся на новости, после чтения которых впроброс сообщил другу, что (дальше триггер ворнинг, простите) умерла такая-то и такая-то; оказалось, она была очень близкой ему знакомой. С той секунды осмысленная жизнь оборвалась для меня на недели вперед.
Музыка Янгса (особенно песенная; в инструментальную давно уже вслушивается лишь с десяток верных заинтерессантов) затрагивает насущную для меня сейчас тему: является ли конвенционально-красивая, эмоциональная, лирическая интонация певца признаком того, что и сам певец эмпатично, чувственно настроен? Сейчас бы я на контрасте назвал красоту янгсовских напеваний в каком-то смысле отмороженной; он и свой единственный поп-альбом (условно-поп, конечно; на фоне остального портфолио этот домашний нью-вейв наиболее доступен и понятен) записал, по легенде, на спор. Тут, впрочем, кроме равнодушного «ну и?», уместного ответа не напрашивается: то, что выглядит красивым, порою рождено просто эгоцентрически блистать — и вчитывать что-то большее, с приборами дотошно измерять уровень трогательности в песнях незачем. Как бы ни было, из нынешней жизненной (и философической) личной точки я все равно Янгсу сильно обязан: вряд ли кто-то ещё столь наглядно мне, зависимому от маркеров престижа, показал своим примером, что остаться дворником/сторожем/библиотекарем/продавцом/иным низко стоящим в карьерных иерархиях работником, одновременно не ущемляя своей творческой натуры (и наоборот: быть творцом, не устраняя в себе человека с незатейливым портфолио), вполне реально.
Ну, а pm-mag/diskoghrafiia-richard-ianghs">здесь лежит тот мой старый мини-гид по избранным альбомам юбиляра, если интересно.
Анонс двух вариантов, куда податься завтра в Москве — хотя возможностей, к счастью, больше; проанонсирую те, к которым склонился бы сам.
1. Два года назад посетил в Центре Вознесенского выставку работ Бориса Усова (понравилось весьма; впечатления задокументированы) — поэтому осенью решил дать шанс ещё одной экспозиции про большого песенного деятеля на том же месте. Многого от посвящённой Летову «Травы по пояс» я, казалось, не ждал — но по итогу умудрился разочароваться; главной проблемой обернулся в моих глазах не сам подбор работ, а кураторский текст — называть период активизма Летова в 1990-х «выходом из герметичного метафизического подполья» кажется какой-то лингвистической глупостью. Это лишь один из примеров; наверное, всё-таки стоит тестировать тексты к выставкам на живых людях, если этого до сих пор не делается. Хотя чего это я, так и задумано, так и надо — в конце концов, сам-то тоже воспитан этой журналистикой избыточного эпитета. Вот под нас, киборгов, такое и пишут; вот и видим данного подхода апофеоз.
Но, разумеется, идут на выставку не за текстами: сотканные из газетно-журнальных вырезок коллажи периода «Прыг-скока»; бурчащие демки в «природном» разделе (там предлагают открыть ипостась Летова-эколога через всяческую живую зелень, голос в наушниках, VHS-съёмку леса недалеко от дома артиста — и школьные тетрадки); в конце концов, разукрашенные гитары из личной коллекции — знатокам понравится, а мне, встречаясь с этими явлениями как к экспонированной прозой жизни, как-то уже вдруг и не кажется всё это необходимым, пусть и летовский лор мною очень часто используется в теоретизированиях («Ну, Летов же тоже сочинять в лес ходил», — заявил я однажды друзьям, когда в порыве приступа мании оказался где-то в глуши за полсотни километров от дома). В общем, сами видите, это не выглядит как рекомендация — но, если воспользоваться словами другого музыкального исполнителя (автора, кстати, альбома под схожим названием «По пояс в небе»), есть приятное обстоятельство: до конца года каждую третью пятницу месяца вход на выставку бесплатный, при таком предложении оно того, пожалуй, даже стоит. Завтра (а также 20 ноября и 18 декабря) как раз свободный для посещения день; вот тут — прочая официальная информация.
Тут нужен какой-то тейк — или, на худой конец, вывод — но в стиле группы, не доходя до великого, вернёмся к смешному (и всё же по-своему сентиментальному).
Сегодня с утра раз, наверное, тридцатый в жизни пытался повторить за Сержем Танкяном: произнести фразу «banana terracotta pie», выдержав нужное количество повторений «banana» и не пропустив момент, когда уже пора переходить к «terracota». Снова не удалось.
Но это ладно, со мной-то давно всё понятно; интереснее, что с самим Танкяном случился момент, который, казалось бы, обещал обернуться пошловатым: на гастрономически-дискуссионном подкасте ему принесли... тот самый banana terracota pie. Ну, знаете, ситуация, когда журналисты берут образ из известной песни (или просто образ артиста) и пытаются его в общении с виновником торжества обыграть; самое приближенное к хотя бы смешному в этом жанре получилось у Владимира Епифанцева, когда он завёл к тому моменту уже остепенившегося Бликсу Баргельда из Neubauten брать интервью среди заброшенной застройки, пытаясь напомнить последнему о его индустриальном музыкальном прошлом. И вот второй раз совсем близко, теперь уже почти с прошибанием на слезу; не могу понять, насколько искренне воодушевился Серж — но, на мой взгляд, это прям воссоединение на уровне передачи «Жди меня» (в детстве телеколлизии частенько казались ультрадрамой, не судите строго). А ведь речь всего-то навсего о блюде, всуе упомянутом в песне; к тому же несуществующем — кулинарам пришлось напрячь фантазию. Впрочем, даже если бы такое встречалось в природе, я испытал бы ноль удивления от факта, что Серж раньше его не пробовал — и вряд ли огорчился бы, если б не довелось; в реальной жизни любой приличный автор, думаю, предпочёл бы держаться подальше от плодов собственных произведений. Но всё-таки они встретились.
Лету осталось жить всего пять дней — и впору задуматься об итогах. Много сеял суеты; напулял сюда постов, не всеми из которых доволен (иной раз лучше помолчать, реально); взялся за проектик по нутру и сердцу — и пока никак не закончу: очередной в моей жизни тест на вдумчивость и усидчивость провален. Последние дни много сокрушался на этот счёт — но смирился и как-то неожиданно сменил тревогу на конструктив. Неожиданно, потому что ещё вчера ходил среди витрин и думал, как хорошо бы (плохо) залить в себя пивка. Но выстоял: после единичных срывов позапрошлой осенью давнее решение остаться трезвым продолжает держать на плаву. И без того много смерти вокруг нас, к чему будет ещё и моя добровольная?
Я мог бы избежать здесь падения в исповедь, но за последние дни в моих воспоминаниях, мыслях и действиях вдруг стало неприлично много алкоголя — и огласка, кажется, может хотя бы приземлить, позволить увидеть со стороны, насколько же это смехотворно и убийственно. Впрочем, непросто взглянуть на дело с такой стороны, когда нет сомнений, что ты при всех раскладах не жилец — вопрос только в том, когда оно случится и что послужит ему причиной; стоит начертить эту линию сюжета, и уважать себя и держаться сразу прекращаешь.
Две недели назад вышел новый альбом Светланы Бень (сделан он на пару с ещё одним выходцем из Беларуси, Евгением Кучмейно aka tochka K) — но я пока не решился его послушать, зато переслушал старый (который назывался «Приём»). В 22-м наверняка слушал его в каком-то пьяном невменозе — ни черта не помню. Пришлось напоминать. И стало печально. Не столько даже потому, что тот год и в жизни исполнительницы, и в жизни нашей общей прошёл, мягко скажем, так себе. Да и кошмар тогдашний не кончается, просто в редкие моменты вылетает из головы первопричина. Нет, это же как раз мысль азбучная; хуже, что на трезвую голову мне совсем не нравятся аранжировки — и с собою-букой я не могу ничего поделать. То, что выпускает Галя Чикис сольно, я в целом люблю и уважаю — но на «Приёме» от её музыки есть печальное ощущение, будто в центре комнаты поставили диско-шар и забыли, что для комфортной атмосферы одних декораций мало, хорошо бы обставить ещё и звук. В редкие моменты, когда Бень играет и поёт одна, становится лучше, и на ум приходят истоки, из которых её нынешний нерв и пошёл: мини-альбом Ag «Серебряной Свадьбы», когда-то заставивший по-новому расслышать солистку снобски недолюбленного ансамбля кабаре (саму «Свадьбу» тоже начал потихоньку переслушивать; спустя пятнадцать лет звучит как привет не с другой планеты даже, а с того света натурально — ох уж это пост-совьет-солнце, с легковесными под ним вопросиками вроде первой любви и залпов исключительно из игрушечного пистолета).
Впрочем, я понимаю, что нормальную задумку часто дискредитирует постпродакшн, за который уже, кажется, не спросишь с вынесенных на обложку имён: моя любимая (если можно так говорить про невыносимо грузную песню о человеческой смертности) вещица «Зеркальный шар» для сингла и альбома сведена чуть по-разному — оба варианта до конца не нравятся, но первый люблю за то, что к нему есть лирик-видео; тоже не самая любимая мною визуальная форма, зато текст «Шара» именно так эффективнее всего и считывается — прописью и в лоб.
Мир так угрюм и опасен
Я в рассинхроне с ним
План эвакуации ясен, но невыполним
На трезвую (не только от алкоголя, но и, например, от волнений) голову вообще в целом легче воспринимать говоримое, собой или кем-то. Ответим так: бессмертия, конечно, нет — зато в мире, где всё идёт не по плану, не по плану идёт и проживание бренности; иначе у этого текста не было бы читателя, да и никто бы его не написал: жить и бороться осталось бы некому. Мы всякий раз цепляемся за какие-то обманки; за что-то дорогое нашему глазу и сердцу — например, в творчестве. Тут уместно вспомнить, что один из альбомов «Свадьбы» назывался «Музыка — всё»; типа, она и аллес, и капут, в зависимости от восприятия. Спустя десять лет тексты песен с «Приёма» я прожил в обеих трактовках — и рад, что второй стала именно та, сквозь которую виден путь к свету. Значит, будем быть.
Ральфу Хюттеру из Kraftwerk сегодня стукнуло 80 — и это, конечно, лютый аргумент в пользу человеческого бессмертия. Ежегодно человек в таком возрасте выстаивает кучу двухчасовых концертов — и даже если мы поверим, что пальцы рук в процессе его звукоизвлечения задействованы не особо, завидная крепость иной мускулатуры данного гражданина внушать по-любому не прекратит.
К счастью, на тему «а во что это они там тыкают» в Интернете существуют познавательные кадры с хороших ракурсов; можем не углубляться. Да и вопрос старпёрства против новаторства, пожалуй, разрешён уже без нас: фантазии про технологию лучше всего работают, когда этих самых технологий толком нет. Не потому даже, что дальше — скука, прогнозы кривовато воплощаются в жизнь, которая уже сама режиссирует и аккомпанирует, заставляя крутиться-вертеться в мире напридуманного (последние хиты группы — про компьютер и калькулятор; в этих двоих человечество комически упёрлось надолго). Дело, кажется, чуть в другом: новаторство и сомнение невозможны одновременно; изобретаешь, потом сомневаешься, дальше снова изобретаешь. Но на практике соблазнительнее выглядит отсутствие каких-либо циклов, впадение в одну крайность вместо балансирования; сомнение — та ещё аддикция, можно всю жизнь построить только на ней. С одним за 40 (!) лет альбомом нового материала, например.
Странно и грустно; человечеству за последние век-полтора появилось над чем основательно подумать, но времени нет: пока ты взвешиваешь, идёшь к пониманию, как лечить свои и чужие столетние травмы, иные вовсю уже творят — причём творят преимущественно дичь. По этому поводу у Kraftwerk тоже очутилось что сказать: возможно, последнее, что напрямую угодило от них в резонанс с планетой — это ремейк Radio-Activity в 1991 году: если изначальная песня вдохновлена скорее каламбурной шуткой с названием радиопередачи, то к девяностым уже и Чернобыль случился, и история с атомным комплексом Селлафилд, который без особых усилий и аварий вбрасывал в британский воздух довольно стрёмное количество вредоноса. Рейверы внимание к данному вопросу оценили — и подарили Хюттеру несколько крутых фестивальных лет перед совсем уж ровной старостью.
Так и живём: большие проблемы внушают безнадёгу, маленькие — лишь повод наработать социальный капитал тому, кто красиво высказал вслух (подумалось, что возможный диалог с Пикассо про «Гернику», происходи он в нынешних декорациях, точно утратил бы остроту ответа и звучал бы так: «Это вы сделали?» — «Ну да, не ИИ же»). Остаётся скучно жить сегодняшним днём, в котором ради классического красно-чёрного лука Крафтверк вечером перед закрытием, обойдя все фирменные и не очень торговые точки, отыскиваешь наконец у парнишки Мустафы вожделенную красную рубаху всего за 350 (плюс пакет). Галстук приходит через два дня. Рубаха велика, зараза; галстук уже завязан производителем, и что-то всё равно с ним не то — но мне на разок, даже не выгулять. Просто улыбнуться в объектив да пожелать всего хорошего герру Клингу.
Вот, скажем, Мадонна: жива ли она в моём сердце или мертва?
Сегодня у неё др (поздравлямс!), а на днях пришла новость о смерти продюсера Уильяма Орбита, «сделавшего» (не совсем единолично, конечно) её альбом Ray of Light 1998 года, точку входа и в то же время пик её зрелого периода — и в связи с утратой я эту запись непривычно долго для себя переслушивал, целиком раза два или три. Вспомнил и про клип на заглавную песню — чуть ли не главный визуальный гимн технооптимизма образца миллениума, без подвоха и фиги в кармане: на бирже чем-то торгуют, работяги и туристы перемещаются во времени и пространстве как мотыльки, свободная женщина в свободном танце живёт настоящим. Пожалуй, именно, эти пять минут визуального ряда для меня в её карьере определяющие; мне трудно уложить в голове, что это лишь один из МНОГИХ образов и ликов Мадонны, которые она успела явить миру как минимум за первую четверть века в прайме своей карьеры (про дальнейшее судить мне уже сложно; ни один из альбомов между частями дилогии Confessions — а это целых двадцать лет — я не слышал).
Сценическая жизнь Чикконе — тот случай, когда за бесконечной чередой имиджевых перемен всё-таки стоит нечто большее, чем нарциссизм; тут челлендж уцелеть и пронести себя сквозь препоны попкульта, пройденный при этом непривычным для такой миссии персонажем — к мужикам-гераклам типа Боуи поп-культура привыкла, но попробуй поиграть в такое будучи девушкой, выросшей в пуританстве середины века; цитируя саму же героиню, do you know, how it feels like for a girl? И мы видим, насколько это невесело.
Точнее даже, видим не всегда. Мадонна подарила себе и слушателям массу экстатических, обнадёживающих моментов (и странноватых, конечно; всяких) — но после части из них остаётся фальшивый привкус саксесс-стори с голливудской улыбочкой. Не из-за самой певицы, ни в коем случае; не думаю, что даже шесть минут рекламы гуру-чувака на первой Confessions можно ставить в упрёк (хотя меня всякий раз этот факт фантастически выносит) — дело скорее в том, что на чистую радость посреди паноптикума точно существует табу. Да как она смеет танцевать на фоне ужасов капитала? Как можно рисовать ИИ-клип, когда миллионы музыки и книг без спроса отданы на прокорм тем же ИИ-корпорациям? (Это уже популярный претензьон к другой певице на букву М, но можно экстраполировать). И мы, конечно, не берём тут вопросы по части сексуалити — совсем уж глупость (их задавать). Короче, извечное предложение «поживи с моё» в случае звезды превращается в короткое «поживи». Попробуй. На виду-то у всех, им до тебя всегда есть дело. Она пробует. И живёт. И, надеюсь, ей уже достаточно всё равно. Большое ей за это человеческое.
Захотелось вкинуть пару кратких мыслей вслед посту Бори, в котором тот рефлексирует по поводу реакции на нынешний евромировой тур «Мумий Тролля» (если кратко: люди задаются вопросами о ценообразовании и предъявляют повышенные требования к репертуару артиста; обо всех этих сраче-ворчаниях я не слышал, но эхо вот задело через пост).
Я, конечно, солидарен с Борисом в его размышлениях: как-то вот реально укоренилось ощущение, что в более понятные нам с ним 2000-е и 2010-е вопросов по экономике, логистике и сетлистам у зрителя к концертным хедлайнерам в среднем возникало меньше, и почвы (да и веб-площадок, где все только и делают, что выеживаются) для подобных дискуссий, ну, не было. Но вместо вывода, что раньше было лучше, из этого, мне кажется, следует другая догадочка: публика за десятилетия на самом-то деле ментально не особо поменялась, просто со временем громче стали звучать голоса с випок да галерки. Ворчат ведь в основном (насколько я понимаю) не люди, которым сейчас двадцать — у тех вместо вопросиков существуют возможности проголосовать ногами за другие концерты или иные формы досуга, чем они активно и пользуются. А тут скорее вечная история о том, что «куда-то в люди зачем-то надо», но по итогу тусыч скучный, старик какой-то у микрофона поблеивает, жалобной книги нет, спортлото далече, вот и изливаются в доступных интернет-формах. «Непонимание концертной культуры» присутствует скорее у нас, фанатиков-ботаников-писак, так предположу — точнее даже, нам сложно принять тот факт, что частенько публика так хамовато и выглядит. Понятно, что многое зависит от места и артиста; в данном контексте раскладу почему-то не удивлён — и, разумеется, обобщений хотелось бы избежать: есть на свете исполнители, у которых относительно сознательная фан-база, куда чужие не ходят, но, извините, репутация развлекательной группы с ностальгическим флером соответствующего запроса публику и притягивает.
Есть ещё один момент, тоже такой, ну, самоочевидный: Лагутенко сам обесценил к себе творческий интерес. Вплоть до истории с альбомом, написанным в дальнем плавании (т. е. по 2013-й примерно год), можно было делить деятельность «МТ» на периоды и эпохи, скандалы и интриги — в общем, Илья Игоревич был артистом-геолокацией, как того современная ситуация последнего полувека от артиста если не требует, то настойчиво просит. Ты не генерируешь событийность, так откуда тебе выглядеть и чувствоваться одушевленным в глазах слушателя? Допустим, сомнительно, что в сравнениях возникает тот же Кейв (типа, по тем же белградам катает дешевле, но оттяга для публики в разы больше — натянули вы, конечно, хрен на редьку), но даже в самой ленивой точке творческого существования (в эпоху альбома Nocturama) Николай сам того не замечая генерировал движуху: эта Ноктурама была настолько невнятна, что Бликса Баргельд (раньше) с Миком Харви (позже — и связь тут косвенная, но присутствует) просто не выдержали позора находиться в одной группе с автором этого шедевра. Зато после всех этих трясок в составе запустился новый виток вдохновения у Кейва. Вот по схожей причине, кстати, «Пиратские копии» 2015 года — возможно, последний сильный с точки зрения событийности альбом «Троллей»: он вышел настолько неамбициозным, что, заскучав, группу покинул многолетний бас-гитарист, предпоследний из троицы золотого аккомпаниаторского состава группы. И даже такой вот занудный фактик (ну, или миф: непонятно же, сам ушел или его ушли) звучит как история, как анекдот, инфоповод левой ногой, из которого можно проживать новые главы творческой биографии. Что делает «Мумий Тролль» дальше? Просто существует, просто концертирует, и к фронтмену просто липнут вопросы, почему он не может просто взять и сыграть за вечер двадцать пять хитов.
Впрочем, я давно — прежде всего самому себе — говорю, что Илье Игоревичу вполне по силам однажды пересобраться и выдать сообразный возрасту альбом-шедевр, а там уж и отношение к нему поменяется. К сожалению, с годами надежды на камбэк от мэтра тают — но тут уж не мне, надеющемуся, горевать; в нынешнем варианте это максимально история в духе «кто на что наработал».
К слову, вспомнил любимый трек Джессики Бэйлифф («любимый» во многом потому, что быстро приметил у неё этот, второй на дебютном альбоме — и к остальным подходил, тщетно предвкушая нечто сопоставимое). Он примерно тех же лет выпуска (1998) и тоже звучит настолько странно, будто стоишь рядом с артисткой в контрольной комнате, что появляется соблазн объявить его утерянным стандартом спонтанной звукозаписи.
Впрочем, тут вопрос даже не в стандарте — а в том, почему эта непосредственность так щёлкает внутри в одних случаях и вызывает совершеннейшее равнодушие (от слова «душный», разумеется) в других. Про Альбини ведь я выше завёл речь не чтобы эдак поддеть покойника красными словцами — речь лишь о том, что в его портфолио побывали работы абсолютно разные по результату; не всегда этот его метод трёх дней на запись подходил музыке, не всегда и музыка дотягивалась до той легкости, которая этим методом задавалась. Ну и, в конце концов, существует же меметичный список людей, у которых со Стивом просто человечески не задалось. Бывает, скоммутируешь провода — и группа капсайз получится (без негатива я; этот ярославский зумерский феномен, может быть, однажды здесь обсудим). А бывает, выходит что-то монотонно-тревожное, отчего воскресает детское ОКР и забираешься с ногами на диван. Для меня последнее синоним похвалы — хотя, конечно, с возрастом от музыки хочется скорее содействия исцелению, чем регресса в головокружение от тревог.
C четырнадцати я чувствую только очень резкие запахи — а басовые частоты на своих любимых альбомах расслышал лишь в восемнадцать, когда сменил аудиосистему. Где-то между, выходит, случилась адаптация к недостаче чего-то значимого, к исключению из своего мира мелких, но основополагающих деталей.
Ещё недавно я бы смело заявлял, что эту недостачу ищу и люблю в искусстве, в жизни — но нет, дело не в симпатии, просто так получилось. Привык, добровольно принял заданные пределы в плане либидо (эффект от parfum de femme, разумеется, какой-то не такой, когда не можешь прочувствовать всеми фибрами) и в плане слуха (труд бас-гитаристов начал ценить поздновато, годам к тридцати). Это сильно травмирует, а в момент осознания даже ломает — но ведь правда, толерантность к феноменам, которые иной признал бы несовершенными и для себя отверг, из-за этого повышенная.
Безусловно, монреальское трио BIG BRAVE — явление трудноотторжимое; скорее наоборот, последние альбома три эти люди (сомневаюсь, что нарочно) обставляют дело так, чтобы уйти расслышанными из самых причудливых слушательских точек, куда ещё попробуй доберись. С третьей попытки у группы получилось протянуть свои сети и до меня: к автотюну — в терапевтических дозах — терпим и сострадателен (солистка Робин на голосовом искажении буквально держит здесь одну из песен), отсутствие барабанов и внятных гитарных партий только раззадоривает (Мэт Болл, как я понял, не сторонник трогать руками струны, сейчас для звукогенерации ему достаточно поднести инструмент к усилку).
Меня эта магия поймала в начале июня — когда сам альбом ещё только ждал выхода, но три трека уже оказались доступны для предпрослушивания. Они же, к сожалению, и оказались для меня сильнейшими, в целом запись не достигла накала тех отдельных фрагментов. А те три композиции, проигранные пару раз по кругу в ожидании ночной электрички, заворожили знатно: я поймал сумеречное настроение — и мне вдруг стало по-настоящему жутко от мысли, что скоро день пойдёт на убыль, и такие пейзажи cделаются невозможными минимум на год, что не повторится такое никогда: вероятно, двухэтажные дома ещё долго останутся прежними — зато траектории, нарезанные рядом с ними под сенью тускнеющего дня, с киношно задувающим ветром (сменив оранжевое солнце, заклубились тучи, собирался дождь, да так в итоге и не пошел) имеют лишь призрачный шанс повториться.
God only blames me
God only blames me, —
из раза в раз повторяет Робин. Но я, кстати, поспорил бы с этим. Бог не винит. Он просто показывает, а мы потом теряем. И отчего-то тоскуем по этому показанному фильму, по недостижимому ничто. По летнему дождю, который отказался излиться именно в тот момент, когда так хотелось. По свежему ветру. По длинному дню. По закату. По свету. По темноте.
(2/2)
Если говорить не о деталях и биографии, а о личных впечатлениях: для меня «Эстеты» — лучший альбом тёмных двадцатых (простите), сочиненный местным условно Большим Артистом. Во-первых, чисто пристрастно: все особенности и похожести, которые я на этом альбоме расслышал и перечислил — они про мою любимую, в общем-то, расхожую музыку (типа, свонс и радиохэд любить: ну да, ну да, парень, но как социальный клей в культурных дискуссиях — это группы для меня определяющие, от которых точно не грех оттолкнуться), про физиологическую способность раскачиваться, грувить в такт. «Курара» в своей музыке наработала узнаваемую коллажность, где может отыскаться и бэгги, и регги, и мечтательные синтовые пресеты (композиция «Юность» — наверное, вообще идеальный способ смириться с современной поэзией под музыку: ибо и стихи хорошие, и подложка к месту). Во-вторых, это альбом на уровне именно рефлекторном: герой Ягодина (точнее, он сам, если верить, что везде он от себя и про себя) зудящей интонацией теперь срезонировал со всеобщим существованием на стиснутых: орать низя, себе дороже, да и голос давно простужен, прокурен, охрип со времен, когда спорить ещё можно было, и прежде всего о какой-то ерунде — вроде вопроса, считается ли Пермь Уралом. Обсуждения о ерунде в принципе плохо старятся: вот я считал всегда, что «Курара» — группа так себе, ерунда: люди лабают какую-то музыку, мужчинка читает стихи о том, что он мужчинка. А потом бац — и то же самое сработало в плюс. Терпение и труд (и truth) всё перетрут, вот о чём нам история группы назойливо шепчет.
А своей вчерашней собеседнице скажу на прощанье: если вдруг (ну, вдруг) ты читаешь этот пост, открой каким-нибудь тухлым вечером окошко, послушай вот эту песню — и пусть смысл жизни никогда тебя не покидает. Теперь-то точно попрощался.
В самый длинный день года настигла одна из самых хороших за этот самый год музыкальных новостей: в конце августа выходит официальный лайв-альбом группы Pulp — причём первый в истории ансамбля, охватывающий его праймовую эру.
До комичного странно, конечно: эти господа и дамы настолько любят жизнь, что назвали одну из своих студийных пластинок так, а живого альбома не было. Теперь появится — и, думаю, это хорошее дело, нужное; мне тоже, конечно, всегда казалось, что Джарвис Кокер так и останется вечно где-то рядом с нами на одной планете кривляться, петь и веселиться, но человечья жизнь — вечеринка не вечная, пора уже как-то на память происходящее фиксировать.
Меня эта новость, честно скажем, радует больше, чем годичной давности студийный альбом-возвращение: живьём Джарво всё ещё отжигает, не подавая признаков старика у микрофона, а любимая песня из новых (Slow Jam) на лайв-релизе тоже будет. Старые тоже не грех послушать, пусть Disco 2000 тысячу раз уже и слышана. В конце концов, говорю же, дискотека не вечная. Ждём.
Fleeting Joys — Occult Radiance (2009)
#shoegaze #dream_pop #california
Жарким утром (особенно воскресным, особенно когда оно ещё и рабочее — хотя в сфере обслуживания есть шанс провести его мирно, без напряга) хочется простого человеческого шугейза.
Стиль этот, с его обыкновением зудеть поверх ангелоподобного голоса (или наоборот) действует на расплавленный мозг как вода, добавленная в сыпучую смесь «Инвайт». Сравнение всплыло потому, что по дороге на работу вдруг оказалось, что он, «Инвайт» этот, ещё существует; мы, дети 1990-х, помним его рекламу уже скорее как сон — но нет же, сегодня, тридцать лет спустя, видел реальную упаковку, выброшенную на обочину: правда, название бренда, в отличие от времён утробы, теперь написано кириллически.
Перевод названия дуэта «Мимолётные радости» на русском тоже вполне себе читается, вполне себе уместен; за двадцать с горсткой лет у Fleeting Joys (так уж и быть, не будем больше транслитерировать) вышли всего три альбома, причём последний — после перерыва в 10 лет; как не припомнить тут про гений чистой красоты, виденье и мгновенье, которое прекрасно и которое следует остановить — ну, и прочую школьную программу. Сами участники, калифорнийцы Джон и Рорика Лоринг, тоже вели себя как школяры: звучали как пионеры жанра My Bloody Valentine, иногда даже слишком дословно: размытые распевки на двоих; гитара, осуществляющая неспешный клининг акустической поверхности.
Прошлой осенью Джон сообщил, что Рорики не стало; в посте совсем не дежурно восхитился величием этой женщины, рассказал, что четверть века до этого она боролась с чем-то серьёзным. И, наверное, подытоживать их путь тоже придётся в духе медицинской карты: редко на самом деле так бывает, что музыка самими исполнителями реально ощущается лекарством; порою речь идёт о попытке заглушить артистическими муками иные личные боли — но в данном случае хочется верить, что двадцать лет прошли на целительных вайбах, а не в режиме анестезии.
Вообще, при описании музыки шугейз сложно отпустить от себя штампы жужжательно-строительного толка: воздушные рабочие бурят путь куда-то к свету. Процесс едва ли эстетически приятный — пот, лязг, грязь, бесконечность объёма работ — но оцениваем-то всё равно по результату, точнее по резонансу, способности разбавить наше настроение так, чтобы началась алхимическая реакция. У меня — начинается: утро наедине не получилось, люди идут один за другим, саундтрек для них не самый привычный, но выбора у них нет. Как и у меня: в жару только такие звуки и идут.
Слушать на Bandcamp
Спонтанно вспомнилось, что сегодня 323 года Петербургу.
Ситуацию в тексте описываю — но сам текст, разумеется, совсем не о Питере; в фокусе внимания — один его житель, но взгляд мой бродит туда-сюда, не сосредоточишься: изначально хотел сделать из него эссе о том, как переезд в мегаполис долгое время был чуть ли не единственным из работающих здесь социокультурных лифтов. Никаких арт-колледжей, как в Британии 1960-х - 1980-х; (почти) никаких успешных попыток устроить себе красивую жизнь и легендарную биографию по месту прописки — хватай чемоданы, позаигрывай с богемой, пройди все районы Москвы и финального босса в желанной институции, только это и работает (даже такой свободолюбец как Эд Лимонов, прагматично пролезал именно через эту рамку).
Как я свернул с этой темы, и получилось эссе про Юрия Шевчука — я ума не приложу. Но раз уж оно написано, делюсь.
