49806
Канал Галины Юзефович о книгах и чтении Регистрация в РКН: https://www.gosuslugi.ru/snet/67af16b86857085566c1dfb0
Поводов для радости осталось так мало, что каждый вызывает аномально острую реакцию - вот от этого проекта пребываю в ажитации уже пару недель, примерно с того момента, как впервые о нем услышала. Больше всего жду, понятное дело, книжного медиа с Анастасией Завозовой во главе (обещают к декабрю), но и опен-колл выглядит крайне привлекательно. А уж про книжный магазин и говорить нечего - Москве остро не хватает своих "Подписных", а тут явно что-то похожее намечается.
Читать полностью…
"Светотень" Даниэля Кельмана издатель подарил мне в начале лета, то есть уже, считай, сто лет назад. Я начала читать ее почти сразу, а дочитала ну, может быть, пару недель назад - бесконечно длинный срок по моим меркам. А после еще довольно долго искала слова, чтобы о "Светотени" рассказать - или, скорее, искала повода этого не делать. Потому что - ну, давайте я скажу всю правду сразу - это не роман, а прямо концентрат всех моих сегодняшних страхов. Поскольку книга эта - редкий случай - досталась мне в бумаге, поначалу я читала ее по вечерам, перед сном (в этот момент так приятно подержать в руках что-то материальное и такое, чтобы не светилось). И только обнаружив, что каждую ночь из нее в мой сон просачиваются крайне реалистичные кошмары, поменяла свои читательские практики (помогло, но не полностью).
В общем, вы уже наверняка поняли, что читать "Светотень" не стоит (ну, или я полностью снимаю с себя ответственность за ваш сон во время и сразу после прочтения), но все же, думаю, нужны некоторые подробности.
Георг Вильгельм Пабст, выдающийся австрийский кинорежиссер, открывший миру Марлен Дитрих и Луизу Брукс, сразу после пожара Рейхстага в 1933-м покидает Германию и вместе с женой и ребенком остается во Франции. Позднее он оказывается в Голливуде, где все с ним носятся как с большой европейской суперзвездой (путая, впрочем, с Фрицем Лангом). Однако один заведомо провальный фильм, который его, не привычного к американской напористости, буквально вынуждают снять, ставит на карьере Пабста если не жирный крест, то во всяком случае вполне очевидный пунктирный крестик. Впереди начинает отчетливо маячить карьера ассистента - унизительная перспектива для режиссера, познавшего величие и славу.
Ему предлагают проект во Франции, но покуда Пабсты, окрыленные надеждами, плывут из Америки обратно в Европу, проект срывается. А еще режиссер узнает, что его оставшаяся в Австрии мать тяжело больна и очень хочет увидеть сына. Пабст решает ненадолго заехать на родину, вместе с семьей пересекает границу, разделяющую Австрию и Швейцарию (и в этот момент лишается последних иллюзий на предмет того, что творится в новом Рейхе - у них на глазах обыскивают, бьют и отправляют назад, навстречу смерти, евреев), а через несколько недель начинается война, и теперь наружу уже не вырваться. Мышеловка захлопнулась, Пабст внутри.
Все дальнейшее - это ровно то, что мы можем себе представить (уже и так представляем). Почувствовавший себя хозяином мира местный плебс унижает вчерашнего "релоканта" и "предателя". Сам "релокант" ежедневно трясется от мысли, что о его прошлом узнают, что за ним придут, а еще ему очень страшно остаться без средств к существованию - привезенные деньги тают на глазах. Его сын, маленький Якоб, начинает потихоньку адаптироваться к местным реалиям - и если сначала это не более, чем мимикрия (никому не хочется быть избитым в школе), то понемногу изменения становятся все более глубокими и основательными...
А потом к Пабсту приходят - не за ним, а именно к нему. И предлагают снова снимать - нет, не пропаганду, зачем вы нас унижаете, мы можем ценить настоящий талант, и не будем вас ни к чему принуждать. Хорошее, крепкое, дорогое кино о славном немецком прошлом - ведь у нас же было славное прошлое, не так ли?..
Ну, а дальше читайте (или не читайте) сами. Пожалуй, наилучшим ключом к роману будет "Доктор Фаустус", но если у Томаса Манна в роли Мефистофеля выступал собственно Мефистофель, а нацизм в Германии был лишь парафразом, фоном происходящего у художника в душе, то у Кельмана все попроще и попрямолинейней. К измученному Пабсту сатана приходит в куда более материальном, зримом и грубом обличьи. И ад, куда режиссер ниспровергается, тоже лишен милосердной Леверкюновской поволоки безумия - ад как есть, ни с чем не спутаешь.
(Окончание ниже)
Вот событие, которое жалко будет пропустить. Ольга Седакова - человек без преувеличения великий, но послушать ее вживую (даже если это такое "вживую", удаленное) удается не так часто, как хотелось бы. Завтра будет онлайн в "Ковчеге без границ" - приходите.
Читать полностью…
По просьбе дорогих коллег из книжного медиа БИЛЛИ выбрала несколько, как мне кажется, очень достойных книг из июньского списка "Мегадайджеста". А заодно попыталась зафиксировать некоторые важные тенденции, наметившиеся в прошлом книжном сезоне и, боюсь (а может, надеюсь), актуальные для сезона нынешнего.
Все это, как уже было сказано выше, тенденции прошлогодние. Впрочем, некоторые из них — «старинки» вместо «новинок», падение популярности автофишкна и политического нон–фикшна, а также растущий интерес к книгам о доступных и недоступных путешествиях — скорее всего, сохранятся и в будущем. А об остальном мы узнаем в сентябре.Читать полностью…
Моя альма-матер - классическое отделение в РГГУ, не в МГУ, и, соответственно, у Азы Тахо-Годи я никогда не училась. Но кафедры наши находились в тесном (и несколько конкурентном) взаимодействии, и бывала я в МГУ многократно. А значит, многократно видела Тахо-Годи и - главное - слышала ее удивительный голос. Кажется, слышу его и теперь.
102 года - можно ли просить о большем, но мне казалось, что она будет всегда. Легкой дороги, Аза Алибековна. Желанной встречи впереди.
В моем кругу над книгами фантаста Василия Головачева, о смерти которого стало известно вчера, посмеивались - считалось, что их читают какие-то другие люди, не такие, как мы. Мы читали Г. Л. Олди, Андрея Валентинова, Веру Камшу, Марину и Сергея Дяченко. Чуть реже - Сергея Лукьяненко и Олега Дивова. Обязательно Сергея Жарковского, Андрея Лазарчука, Марию Галину и Михаила Успенского. Но уж никак не Головачева. Однако, как ни странно, никто из вышеперечисленных не войдет в историю с титулом "человек-эпоха", а вот Василий Васильевич - да. Очень грустно и трогательно о нем пишет другой Василий - мой коллега критик Василий Владимирский.
Читать полностью…
О, "Подписные" уже открыли предзаказ на "Игру перспектив/ы" Лорана Бине, которая вот-вот выйдет в "Издательстве Ивана Лимбаха"! Совсем скоро в "Кинопоиске" будет моя большая рецензия на роман, но мне кажется, что это (пока) прямо главная книжная новинка сезона. Не медлите.
Читать полностью…
Закрутилась и пропустила все важные новости, а оказывается, у Виктора нашего Олеговича Пелевина уже буквально вот-вот выходит пятая часть завершившейся два года назад трилогии о "баночном" мире Transhumanism Inc. Так иногда бывает - что-то завершается, но потом длится и длится, повторяющейся смертию попирая смерть. Вновь храбрый баночный оперативник Маркус Зоргенфрей, как и в прошлом, и в позапрошлом романах рискнет всем (чем? он баночный, у него ничего нет) ради получения ответов на жизненно важные вопросы, которых ему, кажется, никто не задавал.
Называется новый роман Пелевина "A Sinistra" (хотя правильнее с точки зрения латинского языка - если это, конечно, он - было бы "ad sinistram"), и это интересное название, потому что в нем есть элемент сразу и "свайпа налево", то есть дизлайка, и политической левизны, и некоторой зловещести (имеется у этого слова и такое значение). И обложка тоже не ужасная - во всяком случае, не такая ужасная, как многие другие пелевинские обложки последних лет.
Ждем 18-го в бумаге, "Литресе" и "Яндекс.Книгах". Я, скорее всего, не прочту, но вы же мне непременно расскажете, я знаю.
Третий год 1-е сентября для меня просто день, ничем не отличающийся от любого другого. И первый, когда фантомные боли в духе "Галина Леонидовна, вам 50 лет и вы директор школы" и "вставай, Наташа, у тебя сегодня первая пара" ощущаются как, в общем, терпимые. Так, глядишь, и привыкну жить без университета. А там и вовсе перестану понимать странных взрослых людей, которые почему-то встают из теплых постелей и тащатся к первой паре или первому уроку преподавать странное.
Но покуда этого не произошло, покуда жива память о том, что за день на самом деле сегодня, спешу крикнуть: с праздником, дорогие - учителя, ученики, студенты, преподаватели и все, кто ими когда-либо был! Это один из лучших дней в году - вдруг вы забыли, а я вот еще помню.
И еще одно напоминание от "Страдариума". Осталось три дня.
Читать полностью…
В июне побывала на замечательной конференции в университете города Бохум, где вместе с коллегами предалась профессиональным воспоминаниям о 90-х. Кто о чем - Дмитрий Муратов* о медиа, Екатерина Шульман* о законотворчестве, Ксения Лученко* о церкви, Ирина Щербакова* о политике исторической памяти, и так далее, а я, как водится, о литературе и книгоиздании. И вот сейчас все наши лекции собрали в единый курс. С интересом отметила, что выступила с неожиданно оптимистичных позиций. Все услышанные мною доклады (увы, присоединилась к коллегам лишь со второго дня конференции) объединяет общий посыл "что пошло не так в 90-е, что мы оказались там, где оказались". А я, напротив, рассказываю, как в книжном деле всё пошло не то, чтобы прямо так, но в целом неплохо пошло, поэтому оно и сыплется медленнее, чем другие области, а местами и не сыплется, а вовсе даже держится. Тот ещё, конечно, оптимизм ("не в последний раз горит Коринф! "), но по нынешним временам и таким разбрасываться не приходится.
*иноагенты
Вот такие новости для тех, для кого "Дом историй" был в первую очередь "издательством, где Настя". Теперь это издательство без Насти, хотя и по-прежнему интересное.
Читать полностью…
Очень быстро прочла "Змейские чары" Натальи Осояну и очень долго не могла собраться, чтобы о них написать. И дело не только в том, что времени ни на что нет, но и в том, что к этой книге сложно подобрать ключ. Она... Странная. Неудобная ни для читателя, ни для критика.
Я большой поклонник "Детей великого шторма" Осояну, и вот это как раз нормальная, понятная, очень хорошая фэнтези - изобретательная, увлекательная и великолепно написанная. Так вот, имейте в виду: "Змейские чары" - вообще не оно. Я в курсе, что апофатические толкования всегда маскируют авторскую беспомощность, но тут, похоже, иначе никак.
Зайдем теперь с другой стороны. Наталья Осояну живет в Молдове, переводит (в том числе) с румынского и написала книги о румынских и балканских мифах - очевидно, "Змейские чары" собирались где-то в параллель с ними. "Балканские мифы" я не читала, а вот "Румынские" прочла с интересом.
Ну, а теперь главный мой козырь - я выросла на поэме молдавского классика Емелиана Букова "Андриеш". Если вы ее не читали, то, вообще-то она и правда классная, но в данном случае важно не это, а то, что она основана на румынском фольклоре. А это значит, что словами фэт-фрумос, балаур или, например, стригойка меня не возьмешь - ха, да они у меня в крови.
И вот все это - внимательное чтение "Румынских мифов", ранняя индоктринация в румынский фольклор и хорошее знакомство с творчеством Осояну - меня совершенно не подготовило к встрече со "Змейскими чарами".
Начнем с того, что это не одна история, а примерно сто, вложенных одна в другую. И почти все они просто страшные или очень страшные. "Рамкой" здесь служит история юной Киры Адерки, которая в силу то ли болезни, то ли проклятия каждую ночь попадает в подземелье к трем братьям-змеям. Если вы подумали, что в этом подземелье Кира, скажем, кружится на балу (как это делала героиня романа Сюзанны Кларк "Джонатан Стрендж и мистер Норрелл", обреченная каждую ночь проваливаться в страну фэйри), то вы лучше подготовьтесь к худшему. Нет, никаких балов - только насилие, без конца и краю. Помочь Кире вырваться из этой ночи кровавого сурка вызывается невесть откуда взявшийся гаманциаш-чернокнижник, но зачем ему это, что он возьмет за свои услуги и кто он вообще такой, решительно непонятно, и все гипотезы, честно сказать, так себе.
Но это, повторюсь, только рамка. Внутри нее обнаруживаются без преувеличения десятки вставных новелл, которые распахиваются навстречу читателю как книги от могучего порыва ветра. А внутри этих историй есть еще истории, а иногда одна история рассказывается по-разному, а иногда герои одной истории обнаруживаются в другой, а иногда они внезапно меняют пол или оказываются вообще не теми, кем казались, а иногда... Ну, ладно, думаю, в общих чертах вы поняли.
Вставные истории похожи на фольклорные сюжеты - те самые, румынские, на которых я выросла, только в их максимально жутком, сновидческом каком-то прочтении, как будто увиденные сквозь темную толщу воду. Впрочем, метафора воды здесь уместна не вполне - скорее правильно говорить о ветре или даже вихре, который буквально хлещет со страниц "Змейских чар", хлопает книжными обложками, подхватывает зазевавшегося читателя и тащит его в свои сумрачные чертоги.
В общем, сами видите - говорить о "Змейских чарах" рационально, связно и сдержанно не получается. Странная книга. Пугающая, ошарашивающая, дискомфортная. Головоломно сложная, многолюдная и многоголосая. Местами душная и тесная, как змейское подземелье, местами слишком стремительная - такая, что хочется ухватить авторскую фантазию за чешуйчатый хвост и слегка попридержать. Но при всем этом какая-то... Даже не знаю - потрясающая, что ли. Во всяком случае, сотрясающая, встряхивающая, выводящая из комфортного читательского окостенения.
Если у вас ещё нет плана на сегодняшний вечер, то сегодня в 19.00 буду с Никитой Василенко на "Живом гвозде". Не общались с Никитой, если не ошибаюсь, с мирных довоенных времен, и лично я очень соскучилась (о, студия на Новом Арбате, о, призрачный онлайн-сон ковида).
Читать полностью…
Я очень люблю у Кельмана "Измеряя мир", а остальное просто высоко ценю - за вычетом, возможно, сравнительно недавнего "Тиля", тоже, как мне кажется, подлинно выдающегося, и так же, как и "Светотень", напоенного каким-то подспудным тягостным мраком. Нынешний роман не создан для любви - во всяком случае, не создан он для любви со стороны тоскующего эмигранта, подобного мне. И дело не только в том, что в нем немецким русским (спасибо замечательной переводчице Александре Берлиной) написано: релокант, даже если тебе кажется, что на новом месте ты несчастен и неуспешен, никогда не смотри назад! Это-то еще можно было бы пережить. Беда в том, что в "Светотени" - по крайней мере, для меня - написано, что нигде нет надежды, и что где бы мы ни были, уехали мы и или остались, мы вольны выбирать только что, как и когда мы будем терять. Выбора "терять" или "не терять" нам не предложено, а в конце omnes una manet nox, и грехи отцов падут на детей.
В последнее время я ищу в книгах поддержки и утешения - спорная стратегия, но, что называется, могу себе позволить. Но если вам кажется, что что-то вы уж больно расслабились, если вам нужно, чтобы книга ласково и умело содрала с вас кожу и расковыряла поджившие за три года ранки, постарайтесь достать и прочесть "Светотень" Даниэля Кельмана. Просветляет оптику как ничто другое.
Книга вышла в маленьком "тамиздатном" издательстве Fresh Verlag, а это значит, что внутри России купить ее сложновато. Но, мне кажется, уже пора нарабатывать практики добывания "тамиздатных" книг - искать друзей, знакомых и перекупщиков, готовых отправить вам книгу почтой (в том числе электронной - если у вас нет зарубежной карточки). Если же вы живете не в России, то поищите книгу в одном из ближайших к вам магазинов - она, помимо прочего, еще и великолепно издана, великолепно сверстана, а еще в ней есть ляссе (немыслимая по нынешним временам роскошь). Ну, или закажите ее вот тут. Сегодня выпуск переводной книги на русском за пределами России - трюк на грани с экономическим суицидом, поэтому чем больше книг мы купим у Fresh Verlag, тем больше шансов, что они издадут нам что-то еще.
Очень важный, нужный и неприятный пост Екатерины Петровой о том, как находящимся за рубежом СМИ писать (или не писать) о происходящем в книжной сфере в России. Когда о том же говорю я, публично или (чаще) кулуарно, пытаясь уговорить кого-то из коллег снять ту или иную публикацию, мне указывают на недопустимость ограничения свободы слова и сообщают, что профессия журналиста - добывать и распространять информацию, а не обслуживать властные нарративы, в том числе посредством уклонения от них.
Что на это ответишь - все так. Но всегда важно соотносить чужие риски с собственными и помнить, что в Амстердам (а также в Ригу и Лимассол) за вами следственный комитет не придет, а вот в Иркутск - очень даже да. И если вам с этим ок, то, ну, что ж - живите с этим.
Я вам больше скажу (хотя Екатерина об этом не пишет) - не всякое упоминание, даже самое нейтральное, без фиги в кармане и подмигивания, идет упоминаемому на пользу. Многое зависит от фигуры говорящего (простите - это и ко мне самой относится не в последнюю очередь, и мне эту мысль было интегрировать больно и сложно) - не всегда похвала от иноагента, экстремиста или даже просто сомнительного персонажа вроде меня, особенно размещенная на какой-нибудь нежелательной площадке - такое уж безусловное благо. Да даже и крупным внутрироссийским медиа стоит быть поаккуратнее - не буду показывать пальцем, но помню несколько алармистских статей во вполне себе подцензурных медиа, которые ощутимо навредили их фигурантам.
Этот же пост отвечает на вопросы, почему я не пишу для неподцензурных СМИ и вообще редко в них появляюсь (за несколькими значимыми и бесконечно дорогими моему сердцу исключениями), да даже и в канал пишу реже, чем хотелось бы.
Нравится ли мне эта ситуация? Отвечу вопросом на вопрос - а вы как думаете? Это убийство моей профессии и меня как профессионала. Но при выборе между этим и реальным вредом реальным людям, риски которых я не разделяю, мой персональный выбор очевиден.
У поста есть продолжение - вот оно.
Сегодня юбилей (догнал меня, черт возьми!) празднует Василий Владимирский - мой дорогой коллега и друг, литературный критик и человек, к которому я всегда иду, если мне надо что-то узнать о фантастике (ни разу такого не было, чтобы Вася не ответил полным развернутым и бесконечно терпеливым к моему невежеству ответом). Мало кого я так уважаю и люблю в нашей странной, выморочной и самоотверженной профессии, как Василия.
С днем рождения, милый друг, многая и продуктивная лета!
Недавно у Владимирского вышла замечательная книга о писателях-фантастах "Картографы рая и ада" (все собираюсь о ней написать подробнее, но профессиональная честь не велит, покуда не дочитаю последнюю главу - ожидайте, скоро управлюсь) - и трудно придумать лучшую возможность порадовать автора, чем купить ее немедленно. А еще у Василия есть идеальный телеграм-канал о фантастике, которому, мне кажется, очень не хватает подписчиков (4000 для такой пещеры Али-Бабы, вопиющий недосмотр и бесхозяйственность). Словом, вы знаете, что делать.
Господь всемилостивый и милосердный. Совсем, видать, дела плохи, раз такое пошло в ход.
Читать полностью…
"Постмодерн как эстетическое и идейное течение родился из усталости от каноничности, от преувеличенной серьезности тогдашней литературы. Именно об этом говорил Умберто Эко, отстаивая право писателя писать из чистой любви к процессу, без постоянной оглядки на современность и без умысла изменить мир. Однако то, что для Эко было скорее декларацией, чем подлинной целью (в конце концов, его «Имя розы» определенно всколыхнуло современность и изменило мир), позднее в самом деле закрепилось как норма. Наследовавшая Эко и его единомышленникам постмодернистская традиция свелась к набору внешних признаков. Форма подмяла под себя, выхолостила содержание.
И вот сегодня, когда запасы серьезности в мире, казалось бы, полностью исчерпаны, а все — от политики до искусства — превратилось в сущий балаган, Лоран Бине вновь возвращает нас к истокам. Пожалуй, в данном случае правильнее говорить даже не о постмодерне как таковом, а о неопостмодерне, на новом историческом витке возвращающем своему прародителю его изначальный смысл. В старые мехи Бине вливает старое же вино, вновь, как в «Имени розы», показывая иллюзорность различий между прошлым и настоящим и позволяя каждому читателю, оплакивая Понтормо и его время, вместе с ними оплакать и собственные утраты".
Написала для "Кинопоиска" про роман Лорана Бине "Игра перспектив/ы", вышедший в "Издательстве Ивана Лимбаха" в переводе и с комментариями великой Анастасии Захаревич. С сегодняшнего дня книга есть в "Яндекс.Книгах", бегите скорей, оно вам очень, очень надо.
Кое-что о вековых традициях русского образования - и о вековых же практиках уклонения от них:
"Если в гимназии жилось в общем неплохо (или не вполне плохо), - вспоминал свои школьные годы будущий академик, историк Евгений Тарле - то лишь постольку, поскольку и ученики, и подавляющее большинство преподавателей уклонялись от выполнения бюрократических предначертаний, сплошь и рядом наглых и гнусных по своему полицейско-шпионскому мракобесному замыслу, но, к счастью, во многом просто неосуществимых и неудобоконтролируемых. А к еще большему счастью, многие из нас, в том числе я, росли под решающим влиянием не гимназии, но семьи. Культурная, дружная, любящая семья приучала к чтению, приобщала к великой русской литературе, заботилась об общем развитии, об основательном ознакомлении детей с иностранными языками".
Нет ничего нового под солнцем, и если мы чего-то хотим от детей, все нужно делать самостоятельно, силами семьи, без особой надежда на систему - что при Александре III, что, боюсь, сейчас.
Купила, наконец, в "Фаланстере" книгу Бориса Соломоновича Кагановича "Исследования по историографии", о которой уже упоминала выше и в которую вошли очерки об историках и литературоведах Евгении Тарле, Иване Гревсе, Петре Бицилли, Ольге Добиаш-Рождественской и Андрее Шебунине. Выдающееся - иначе не скажешь - пособие по научной жизни во времена, по сравнению с которыми нынешние выглядят еще прямо норм.
Меня соображения, что бывало и похуже, в среднесрочной перспективе утешают умеренно, поскольку в голове моей не столько закрывают, сколько открывают разного рода пугающие возможности. Но в моменте, оглянувшись вокруг, трудно не испытать внезапного приступа оптимизма и радости жизни.
С большим интересом прочла "Золотое время" Ирины Богатыревой. Признаться, читала у нее только дебютный, если не ошибаюсь, роман "Кадын", в котором чувствовался очень яркий и своеобразный талант, но определенно не хватало мастерства. Потом я отвлеклась на много лет (и несколько книг писательницы), и вот сейчас прямо подумываю вернуться и заполнить пробел. Потому что "Золотое время" - книга куда более зрелая, и зрелость эта очень эффектно подсвечивает тот самый уже десять лет назад как вполне очевидный талант.
Тема малых народов Севера (думаю, что теперь так говорить ужасно неполиткорректно, но я еще не успела выучить правильный термин) периодически возникает в современной русской литературе. Звучала она и у Александра Етоева в "Я буду всегда с тобой", и в "Мэбэте" и "Ильгете" моего любимого Александра Григоренко - уверена, еще что-то было, но именно Григоренко и Етоев в данном случае видятся мне наиболее релевантными референсами. Потому что так же, как и они, Богатырева, во-первых, обращается к культуре Севера, а во-вторых, использует для этого инструментарий магического реализма.
Мир "Золотого времени", как и положено миру северного мифа, разделен на миры людей, богов и мертвецов. Первый воспроизводит традиционный уклад, ну, примерно якутов железного века. Второй похож на наш сегодняшний мир (да собственно им и является). Третий - гибрид первого и второго, но с депрессивным оттенком.
Границы миров проницаемы, но проходить через них могут лишь шаманы и шаманки, по одной/одному на каждый из миров. При этом у шаманов наблюдается своеобразный круговорот: умерев в мире людей, шаман(ка) идет на повышение и занимает соответствующую должность в мире богов, а после отправляется в мир мертвых. Ну, и в целом все постоянно ходит по кругу - в каждом новом цикле трое богов насилуют Великую Матерь, которая рождает прекрасного бога любви, который в свою очередь приносит себя в жертву ради того, чтобы циклическое время оставалось циклическим.
И вот однажды в силу разных обстоятельств круг этот разламывается, бога любви рождает не та, кому положено, человеческая шаманка застревает в мире богов, а погибший мальчик, вместо того, чтобы благополучно отправиться к мертвым, попадает к богам. Как результат, границы миров рушатся, соединяющая их река мелеет, в мир богов приходит сначала мор, потом война (угадайте, как говорится, что хотел сказать автор), а мертвые и живые сходятся в смертельной последней битве.
Роман Богатыревой называется "Золотое время" ("Но у нас было золотое время, запомни это. Наше золотое время", - говорит одна из героинь) и повествует об апокалипсисе. Поэтому тут, конечно, трудно не вспомнить еще довоенное "Последнее время" Шамиля Идиатуллина - благо и там, и там есть и этнические мотивы, и конец света, и слово "время" в названии. Но если у Идиатуллина мир гибнет довольно неуклюже и без надежды на какое-никакое возрождение, то у Богатыревой круг тоже размыкается, но вырывающаяся из него прямая взмывает куда-то вовне, в дивный новый мир - не наш, не потерянный (к тому - золотому - нет возврата), но все же живой.
Однако условная утешительность определенно не главное достоинство "Золотого времени". Богатырева не только писатель, но и фольклорист, поэтому в тексте ее при всей его (на мой вкус немного избыточной) компактности отчетливо слышится размеренная и величественная поступь эпоса. И это его свойство не просто дарит утешение (такое себе утешение - знать, что после нашей эпохи будет какая-то другая, которую мы не увидим), но прочеричвает связь между нашим апокалипсисом и всеми апокалипсисами, бывшими и будущими. И таким образом наполняет наблюдаемую реальность неким высшим смыслом - тем самым, которого многим из нас не хватает едва ли не больше, чем утешения и поддержки.
В общем, не в последний, ох, не в последний раз горит Коринф, как учит нас Михаил Леонович Гаспаров. Но и не в первый.с
Книжные люди - они, как известно, главные экстремисты и есть. Других-то врагов всех победили, знамо дело, только издатели остались.
Читать полностью…
Как мы знаем, иноагентские книжки со вчерашнего дня попали в очень серую зону - такую серую, что почти черную, и продавать их можно до первого штрафа, то есть на свой страх и (нешуточный) риск. Когда спрашивают, велики ли потери для книгоиздания и книготорговли, и сколько их, этих иноагентских книжек, что столько разговоров, то вот вам интересный пример.
В прошлом году вышел сборник научных статей моего лучшего друга антрополога Артема Козьмина "Перечень рыб в Полинезии". Артем погиб в 2013 году, немного не дожив до своего 37-летия. Но это не помешало его книге украситься иноагентской плашкой и оказаться в той самой серой - почти черной - зоне. Причина - предисловие к сборнику написала антрополог Александра Архипова*.
Мы с Тёмой и Сашей дружили (дружим) со второго курса, и ближе друг друга у нас троих, в общем, никого не было. Саша - не просто подруга Артема, но и его ближайшая коллега, соавтор и товарищ по множеству экспедиций и проектов. Поэтому я даже не ропщу - уверена, что Тёма с готовностью разделил бы с Сашей эту уродскую плашку, они (мы) столько всего делили, что и эту дрянь поделили бы уж как-нибудь. Но все же, все же...
*иноагент
Как я уже много раз говорила, в моей голове все тексты бесконечно разговаривают друг с другом. Сегодня для одного дела перечитывала рассказ Бальзака "Неведомый шедевр", и вдруг в голове зажглась лампочка вызова.
Как известно, рассказ этот (простите за спойлер) завершается тем, что художник с трепетом показывает своему коллеге картину, над которой трудился десять лет, но вместо ожидаемого великого шедевра тот видит на холсте лишь россыпь случайных мазков.
Роман Редьярда Киплинга "Свет погас" (самый некиплинговский из всех киплинговских текстов) рассказывает историю художника, который, подражая Верещагину, отправляется на войну рисовать ночь и сечу делать для газет фронтовые зарисовки, получает там саблей по голове и начинает медленно терять зрение. В последние оставшиеся ему зрячие месяцы герой, забыв обо всем и поддерживая себя в рабочем состоянии преимущественно алкоголем, пишет картину "Меланхолия", призванную остаться в веках даже после того, как очи ее создателя покроет вечный мрак. Но когда уже полностью ослепший художник показывает свое творение публике, та видит на холсте лишь бесформенную мешанину красок.
У Бальзака вопрос, как же так вышло, остается открытым. У Киплинга произошедшему есть рациональное объяснение. Но эмоция предвкушения, разочарования, тягостной неловкости и острого сострадания художнику в обоих случаях одна и та же. Читал ли Киплинг Бальзака? Ну, вообще-то скорее всего, читал. От него ли отталкивался в данном случае? Да вряд ли, если честно.
Но лампочка в голове горит, подсвечивая бальзаковский текст с какого-то странного угла и прорисовывая в нем новые детали.
Еще одна возможность купить хороших книг с большой скидкой - на этот раз в Питере в "Подписных". Часики тикают, до 1го сентября всего ничего осталось.
Читать полностью…
А вот смотрите, эти люди умеют не только в кнут, но и в пряник. Ну, не в том, конечно, смысле, что пряник дадут, а в том, что, так и быть, не отберут.
Читать полностью…
Что имел в виду автор обложки, я не знаю, но вы, главное, ей не верьте. И младшим родственницам в подарок если соберетесь покупать, то присмотритесь для начала к тем родственницам - не слишком ли нежны и пугливы.
Читать полностью…
Если же вы не в Екатеринбурге, то поддержать "Издательство Ивана Лимбаха" проще всего приняв участие в его крауд-фандинговой компании. Коллеги собирают деньги на переиздание потрясающей книги Жоржа Перека "Жизнь способ употреблений" - дивной интеллектуальной игрушки, целой россыпи сложным образом переплетенных между собой захватывающих историй. Помню, прочла ее лет пятнадцать назад, когда она только вышла на русском, а после многократно пыталась купить в подарок - и каждый раз терпела фиаско, потому что каждый следующий тираж заканчивался раньше, чем я успевала узнать о его выходе. В общем, нам очень нужна книга Жоржа Перека, а коллегам из "Лимбаха" очень нужна наша поддержка. Вы знаете, что делать.
Ибо что мы говорим гневному богу книжных репрессий, лишений и выгоняний? Правильно - то самое и говорим.