Дебелый натурализм совершенно необходим для понимания феномена сознания. Методологически следует занять инстанцию иллюзионизма и элиминативизма. Но натуралистически понять сознание невозможно. Грубый натурализм нужен не для этого. Только из этой позиции тупости становится видна – именно видна – природа сознания. Для иллюзионистов, этих махровых редукционеров, сознание представляет собой иллюзию – форму небытия. Как это прекрасно. Но даже самые упёртые из редукционистов вынуждены признавать феноменологическую неопровержимость сознания. Существование сознания есть бесспорный факт, взрывающий сциентистскую картину мира. Отрицание сознания и есть опора сознания. Иллюзия сознания есть упрямый и твёрдый факт.
Именно из этого парадокса натурализма и рождается пробой понимания: природа сознания – галлюцинация. Мы созданы из вещества того же, что наши сны. Душа всегда была и есть эйдолон – призрак. Ежесекундно люди непосредственно воспринимают стихию Пейто. Но после этого нужно покинуть натурализм, мавр сделал своё дело, мавр может уходить.
Радикальное сомнение способно зашвырнуть сознание в само сознание. Человек может прийти в себя – прийти в сознание. И в этом переживающем себя переживании несомненно осознаётся естествование самого сознания – непосредственно переживается опыт самого бытия. Бытие – это несомненная естность любого сущего и всего сущего в целом. Душа – бы́тиевый реактор. И тогда станет ясно, просто видно, что душа духовна. Сознание не просто галлюцинация. Вещество души – древний аэр. В каждом человеке сокрыто настоящее чудо.
Джон Рёскин в работе «Афина в небе» утверждал, что эллины придумали свою мифологию, созерцая грандиозные панорамы и битвы облаков. Я не читал «Афину в небе». А цитату из Рёскина увидел у Евгения Головина в «Алхимии и её эманациях». Головину верю безоговорочно. Головин врать не станет. Ведь он же не мистификатор, верно? У Джона Рёскина вообще есть такая работа – «Афина в небе»?
«В акватической вселенной земля легче, воздух и огонь интенсивней и ближе. В таком климате аналитическое познание не имеет смысла – имена, дистинкции, детерминации вещей совершенно нестабильны, ибо в силу категории «расплывчатости» границы субъекта и объекта очень неопределенны, что весьма напоминает пространства Льюиса Кэррола. Если здесь и бросают якорь, судьба этого якоря неведома. Здесь нельзя доверять константам физическим и психическим, нельзя четко различать явь и сон; здесь мираж расплывается иллюзией, а фантом – галлюцинацией. Точнее, подобные слова, призванные разделять воображаемое и сомнамбулическое от осязаемой реальности, теряют конкретное значение, распадаясь в смутных ассоциациях.»
Это была цитата. У эллинских мифов есть удивительное свойство – облачная клочковатость. Бахрома эгиды и лохматость Золотого руна суть одно и то же слово – θύσανος («бахрома», «прядь, клок шерсти»). Мифы клочковаты, как рваные облака. Античные мифы региональны, рассеяны по всей Эгеиде, и очень разнообразны. Мифы стихиальны – колышатся и снятся друг другу. Их туманная бахрома намёками и недосказанностями мерцает и зыбится, как живое сознание.
Мифы образуют особое единство с бесконечной глубиной. Это не то единство надуманных концептов, что пытаются навязать им антропологи. Мифы нетривиально взаимодополняют друг друга, переходя один в другой. Даже противоречия мифов – лишь видимость. Это более чем странно, ведь религия эллинов не знала догматов и Соборов. Мифы образуют красоту облачного неба.
Я слово позабыл, что я хотел сказать.
Слепая ласточка в чертог теней вернется,
На крыльях срезанных, с прозрачными играть.
В беспамятстве ночная песнь поется.
Осип Мандельштам, «Ласточка»
Мыслить, как эллины. Что это значит? Это мышление Ночи. Огигический Исток мышления сокрыт покрывалом древней Ночи. Но Ночь эллинов световидна. Факел рассветно блистающей Гекаты превращает перворождённую мглу в волшебную стихию, подобную шафранному пеплосу.
Мышление рождается у корней неба и земли. Мысль в своём истоке есть логос – оракул. Но профетические логии хресмоса амфиболичны и многозначны. Поди разберись. Поэтические переливы поллы-многого колышатся вокруг просвета. Но просвет – ничто из сущего: стойхосы незазорны, а складки того, что естествует, непрерывны, как обманчивость Дня.
Мышление настигает каталепсисом. Человек, как охотник, ухватывает смысл. Но и сам смысл захватывает восприятие души. Псюхэ похищается любвеобильной хозяйкой Огигии. Музалепсия с стигийской нежностью подчиняет мышление. Фурические Музы Аониды проводят каталепта через равнину Леты.
Все мы – заинтересованные лица – знаем диалектику Пороса (Πόρος – «богатство») и Пении (Πενία – «бедность») из речи Диотимы в «Пире» Платона. Эрот, как метаксю (μεταξύ – «между»), даймон-посредник, и появляется впервые именно в речи Диотимы: Эрот – бастард Пороса и Пении:
«Когда родилась Афродита, боги собрались на пир, и в числе их был Порос, сын Метиды. Только они отобедали – а еды у них было вдоволь, – как пришла просить подаяния Пения и стала у дверей. И вот Порос, охмелев от нектара – вина тогда еще не было, – вышел в сад Зевса и, отяжелевший, уснул. И тут Пения, задумав в своей бедности родить ребенка от Пороса, прилегла к нему и зачала Эрота» (Платон, «Пир», 203b. Перевод С.К. Апта).
Понятие «даймон» в значении «дух-посредник» и появляется впервые в «Пире» Платона. До этого, со времён Гомера, слово δαίμων было синонимом θεός – бог. Однако в семантике δαίμων есть важный нюанс. Существительное δαίμων образовано от глагола δαίομαι, δαίω – «делить». Даймон есть бог, который раздаёт доли-мойры, а значит причастен судьбе смертных. У Гомера есть фраза: «у Агамемнона хороший даймон», в значении «хорошая доля», поскольку Агамемнон — царь (хотя потом у Агамемнона не заладилось, а всё из-за судьбы-доли – проклятия Дома Атридов). Отсюда «эвдемония» (εὐδαιμονία – «счастье», буквально «хороший даймон»). Именно из-за семантики δαίω даймон и стал мыслиться у Платона как полубог-посредник, дух-покровитель и даже лучшая часть души. Посредник Эрот, говоря языком Гегеля, есть снятие диалектического противоречия Нищеты и Богатства в синтетическом понятии эроса, как нехватки-стремления к объекту желания — к цели.
Апория (ἀπορία – «непроходимое место», образовано привативным префиксом ἀ- от πόρος) очевидным образом противостоит Поросу. Слово πόρος означает не только «богатство», но и «свободный проход, переезд», общая семантика — «ресурс, средство для достижения цели, ловкость, сноровка». Слово πόρος образовано от πείρω, слова многозначного. Но, принимая во внимание все его смыслы, остановимся на значении «пронзать, проходить насквозь». В πόρος есть динамика — беспрепятственное движение к цели. Однако, Порос в речи Диотимы изображён пьяным, спящим в саду Зевса во время пира богов. Торжество устроено по поводу рождения Афродиты. Диалог «Пир» посвящён Эросу, поэтому тут и присутствует Афродита. И Порос прямо связан с Афродитой, связан буквально путами сна и оковами афродитического охмурёжа. Но Порос — сын богини Метиды (Метис — Μῆτις). Порос и есть воплощённое изобилие метис – особого рода ума, внимательного, бдительного, находчивого, богатого на уловки – механэ (μηχανή).
Но Порос пьян, лежит бревном. Он пьян от нектара, напитка богов. Опьянение — простой, но амбивалентный образ счастья, и одновременно ослепления и бесчувствия. Порос впадает в апорию: становится амеханичным, адинамичным – беспомощным (ἀμήχανος) и немощным. И его функция выхода из апории переходит к его бастарду от связи с Пенией — к Эроту-метаксю. Миф Платона чрезвычайно смыслонасыщенный.
В поэме Парменида «О природе» постоянно толкуется об узах и оковах Ананке, которые удерживают сферичность бытия и нас в нём. Бытие целостно — тотально. Мы все вброшены в бытие. Мы обречены быть, хотя можем и не быть. В этом и состоит основной вопрос философии: «почему есть всё, а не наоборот – ничто?» Экзистенциальный смысл этого вопроса прост: «стоит ли жизнь того, чтобы быть прожитой?»
Философия рождается из удивления бытием сущего. Удивление – сестра испуга перед Чудовищным. Философия, как практика мелетэ (μελέτη), осуществляет себя на границе амехании и метис. Философия рождается на границе-метаксю. Мы бытийствуем в апории и амехании. Само наше существование есть непроходимое место. Просто потому что мы есть. Мы в оковах Пейто и Ананке, как осаждённые андросцы. Но то же самое бытие являет себя изобильным Поросом, сыном Метис. Из этой искрящей смыслами, гудящей от внутренних сил апории и рождается античная философия-мелетэ.
Геродот рассказывает шикарное о связи Пейто и Ананке, Пении и Амехании:
«Между тем эллины, отказавшись от дальнейшего преследования флота варваров, решили не плыть к Геллеспонту для разрушения мостов. Они осадили Андрос, желая захватить остров. Андрос был первым островом, от которого Фемистокл потребовал денег. Андросцы, однако, отказались выдать деньги. Фемистокл велел тогда объявить андросцам, что афиняне прибыли с двумя великими божествами — Убеждением и Принуждением (Пейто и Ананке — Πειθώ τε καὶ Ἀναγκαίην), так что андросцам, безусловно, придется заплатить деньги. Андросцы отвечали на это: "Действительно, Афины, должно быть, велики и богаты, если с такими благосклонными богами преуспевают в жизни. Что же до них, андросцев, то они, напротив, до крайности бедны землей и к тому же два ни на что не годных божества не покидают их острова, который стал даже их излюбленным местопребыванием. Это именно — Бедность и Беспомощность (Пения и Амехания — Πενίην τε καὶ Ἀμηχανίην). С этими-то божествами андросцы не могут уплатить деньги: ведь могущество Афин никогда не превзойдет их немощи". Так они отвечали и, не заплатив денег, подверглись осаде».
«История» (VIII, 111). Перевод Г. А. Стратановского.
Эрос, как онтологическая сила, вряд ли представляет то, чем нужно восхищаться. Перед ним столбенеют, как перед Чудовищным – sublime, sublimis («переступающий через порог», «переходящий границу»). Увы, в русской переводческой традиции sublime переводят не очень удачно, как «возвышенное», что наводит на сентиментальную перспективу – «высо-о-о-кие отношения!»
По словам Диотимы в «Пире» Платона, Эрот есть чистая нехватка. В буддийской оптике: кама через тришну приводит к дукхе. Любовный приворот так и действует – порождает в жертве мучительное влечение к объекту желания. Афродита в античности понималась как кознодейка. Смертные и все боги, кроме трёх – жертвы её механоургии. Оковы любви неотличимы от оков Ананке. Эти узы – кестос химас (κεστὸς ἱμάς), магический пояс Афродиты.
Считается, что Аполлон – бог уранический, чуждый подземью. Но также известно, что Аполлон – бог ятромантов и прорицателей, пути которых сопряжены с хтоническим. Как Аполлон связан с подземным миром? Этот вопрос долго не шёл у меня из головы. Аполлон – энигматичный бог, и существенная часть его загадочности состоит в этой кажущейся внемистериальности. И вот меня осенило понимание: Солнце неспящих.
Аполлон – тайное имя Гелиоса Губителя. Всевидящий титан Гелиос – бог подземного Солнца. Каждую ночь Непобедимое Солнце проходит с запада на восток по мглистому небу Тартара, мира душ.
«Да и мёртвый глядит вопиюще живым
Солнце для неспящих
Солнце всех живых
Молодых
Озорных, разноцветных
Солнце для свободных
Для зорких
бессмертных живучих
Для бодрых
Невидимых
Наших
Таких».
У Прокла в «Комментарии на “Кратил”» (CLXXIV) сказано:
«…согласно Орфею, Деметра, вручая власть Коре, говорит:
Более того, взойдя на пышное ложе Аполлона,
Ты родишь славных детей с пылающими огнём ликами».
В своём трактате «Обличение всех ересей» св. Ипполит Римский, помимо прочего, пересказывает учение гностиков-сетиан (или по-другому сифиан). Гностики ребята были своеобразные, и учения их на любителя. Но нельзя не отметить красоту утверждения – ум-нус есть благовонный, светоносный дух-дыхание:
А сущностью начал, как он [сетианин] говорит, являются свет и тьма, между которыми располагается чистый дух (πνεῦμα). Этот дух, помещенный между тьмой внизу и светом вверху, не подобен дуновению ветра (ἀνέμου) или легкому дыханию, которое можно было бы помыслить (νοηθῆναι), но скорее напоминает запах фимиама или смеси ладана (μύρου τις ὀσμὴ ἢ θυμιάματος), и является тонкой силой, все проникающим ароматом (εὐωδίας), неописуемым словами. Итак, поскольку свет находится вверху, а тьма внизу, а между ними, как я уже сказал, располагается дух такого рода, то свет, подобно солнечным лучам, освещает сверху лежащую под ним тьму; а благовоние духа (πνεύματος εὐωδία), занимающего среднее положение (μέσον), разносится и распространяется повсюду – так разносится знакомое нам благовоние от брошенного в огонь ладана (θυμιαμάτων). Поскольку такова сила разделенных натрое начал, то сила духа вместе с силой света присутствуют в лежащей под ними тьме.
Но тьма – это вода, внушающая, по его словам, ужас. В нее попадают и в ее природу преобразуются свет вместе с духом. Эта тьма не лишена сообразительности, но вполне разумна (ἀσύνετον οὐκ ἔστιν, ἀλλὰ φρόνιμον παντελῶς). Ей известно, что если тьму лишить света, то она станет пустынной, темной, неосвещенной, бессильной, бездеятельной и слабой. Поэтому она прилагает все свое разумение и сообразительность для того, чтобы удержать в себе сияние и искры света, равно как и аромат духа.
<…>
Далее: из воды первым родилось [новое] начало: сильный и порывистый ветер – причина всякого возникновения. Вызвав сотрясение вод, он поднял из них волны. А движение волн (κυμάτων), словно бы некая страсть, является естественным началом зачатия (ἐγκύμονα) человека или ума, когда это движение, возбужденное страстью духа, устремляется к рождению. Когда такая волна, поднятая из воды ветром и сделавшаяся чреватой, заполучает в себя плод своего хотения, то она тем самым удерживает рассеявшийся горний свет вместе с благоуханием духа, то есть ум, оформившийся в различные виды (νοῦν μεμορφωμένον ἐν τοῖς διαφόροις εἴδεσιν). Этот ум есть совершенный бог (τέλειος θεός), нисшедший от нерожденного горнего света и духа в человеческую природу словно бы в некий храм, рожденный из воды благодаря ее естественному волнению и движению ветра.
<…>
Так или подобным образом рассуждают они [сетиане] в многочисленных книгах. И они убеждают своих учеников в необходимости изучать теорию слияния и смешения (τῷ περὶ κράσεως καὶ μίξεως λόγῳ), разработанную многими авторами, включая Андроника Перипатетика.
Слияние же и смешение, согласно сетианам, происходит таким образом: луч света (τὴν ἀκτῖνα τὴν φωτεινὴν) падает сверху, и отдельные мельчайшие искры (τὸν σπινθῆρα τὸν ἐλάχιστον) смешиваются (ἐγκεκρᾶσθαι) с темной водой внизу, объединяются с ней и образуют единую массу (ἓν φύραμά τι), подобно тому, как от разнообразных снадобий, брошенных в огонь, происходит единый запах. Однако знаток, обладающий тонким обонянием, различит в этом запахе различные компоненты, брошенные в огонь: стиракс, смирну и ладан.
Hippolytus, Refutatio V 19,1 – 22,1. Перевод Е. В. Афонасина.
Любая речь-логос есть бред. Но в терминах Лакана речь может быть болезненным симптомом, а может тропически превращаться в синтом – речь поэтическую. Мир волшебен и открыт, потому что создан он и держится священным бредом – потоком синфем, божьих имён, которые суть не что иное, как динамические присутствия. Как учили неоплатоники, это потоки онтологических интенсивностей – апорроев. Слово απόρροια («истечение, поток») было переведено на латынь калькой – emanatio (от mānō – «течь, литься»). Неоплатонические эманации следует понимать не просто как статичные этажи онтологического небоскрёба, а как хлещущие с Истока потоки. Уступчатый водопад божественных энергий низвергается с одного онтологического уровня на другой. Чаши переполняются и от изобилия харис льётся всё ниже и ниже, вплоть до хоры-восприемницы. Мир – загадочное откровение Божественных.
Поэма Парменида – не признаваемый многими поклонниками спекулятивной мысли пример так называемой откровенной литературы. Фактически это оракул – хресмос (χρησμός). Большая часть поэмы представляет собой речения-логии Богини. Кто эта Богиня – антиковеды до сих пор спорят. Есть разные версии: Алетейя, Афродита, Геката, Персефона, Нюкта. Я склоняюсь к мнению, что это сама Нюкта – примордиальная Ночь, в III орфическом гимне («Гимн к Нюкте») названная Кипридой. Предвечная Любовь есть сама древняя Ночь – исток всяческого, Праматерь бессмертных и смертных.
Не меньшая загадка: куда именно на колеснице Гелиоса летал Курос (не все считают, что это был сам Парменид) – на Небо или в Тартар, в зенит или в надир. Из поэмы можно вынести оба мнения, за каждое из которых есть свои доводы. Но важнейшим пруфом-пистисом того, что это был катабасис, является образ Врат Ночи и Дня. Это практически буквальная цитата из «Теогонии» Гесиода. В этой поэме великого рапсода врата Ночи и Дня находятся в Тартаре, на границе сущего. Ночь с Днём встречаются лишь на пороге лиминальных врат, выходя попеременно на свои ежесуточные обходы земли. И тот свет, к которому направляется на колеснице Курос в поэме Парменида, есть свет Гемеры (Ἡμέρα) – Дня. Курос путешествует к рассвету.
«Если бы двери восприятия были чисты, всё предстало бы человеку таким, как оно есть – бесконечным». Бесконечность для эллинов – апейрон (τὀ ἄπειρον), буквально «беспредельное». Но при этом ἄπειρος значит «неопытный, невежественный, беспомощный». Синоним, конечно, – ἀμήχανος.
У пифагорейцев, фундаментально повлиявших на Парменида, апейрон-беспредельное составлял бинарную пару с перасом-пределом (πέρας). Нет нужды углубляться в пифагорейское учение о Едином и неопределённой Двоице. Бог с ней, с мистикой чисел. Достаточно лишь упомянуть простой смысл пифагорейской дихотомии: предел – хорошо, беспредельное – плохо. Но эта кажущаяся простота представляет собой троп иронии. Всё вертится.
У эллинов было несколько слов, означающих границу: ἀμμορία (связанная с долей-мойрой, с уделом), σύνορα, μεθόριον, εσχατια, καταληγον, ομορον, οριον, ορισμα, ορος и т.д. В тесной Элладе знали толк в межевании. Слово πεῖραρ, πεῖρας – «граница, предел, конец», но также «верёвка, путы», образовано от глагола πείρω – «пронзать, пересекать, проходить через». Связанные с ним слова: πέρᾱ – «вне», πέραν – «с другой стороны». Глагол περάω так и вовсе значит «переходить реку вброд», другими словами, «проходить апорию». С семантикой пересечения-прохода и стягивания-разделения связано слово πεῖρα – «попытка, проба, испытание». Отсюда и ἐμπειρία – «опыт, эмпирия». Кстати о перипле, слово «пират» – грецизм, от πειρητής – «фартовый; джентльмен удачи; тот, для кого попытка не пытка».
В поэме Парменида о бытии сказано: αὐτὰρ ἀκίνητον μεγάλων ἐν πείρασι δεσμῶν – «так в пределах великих оков существует недвижно». Образ пут-пределов повторяется в поэме несколько раз. Это узы Ананке – Необходимости-судьбы и многокарающей Дике – Правды. Понимать это надо буквально. Античные дефексионы с порчами-проклятиями и любовными приворотами назывались по-гречески катадесмами (κατάδεσμοι, в ед. числе – κατάδεσμος, от δεσμος), что значит «путы, узы, оковы, связывания». А сам любовный приворот в античном колдовстве назывался φιλτροκατάδεσµος – «любовные путы». В «Лунном заклинании Клавдиана» из Греческих магических папирусов в качестве вызываемого страстного, мучительного состояния у жертвы приворота присутствуют не только ἔρως и φιλία, но и στοργή, и даже ἀγάπη. Любовь – она такая.
Почему клятва богов рекой Стикс считается нерушимой? Ответ на этот вопрос относит к самой сердцевине античных мистерий.
Опять обратимся к «Теогонии» Гесиода («Теогония», 775-810). Великий рапсод повествует, что если кто из богов нарушит страшную клятву водами Стикс, то клятвопреступник на целый год погружается в недвижимое, бессознательное состояние, в тяжкий сон, а потом на девять лет изгоняется с Олимпа. Но почему это именно клятва водами Стикс? Гесиод описывает эту потустороннюю реку следующим, удивительным образом:
Все воды мира на самом деле есть протоки единой мировой реки – Океана (Ὠκεανός), огибающего землю своим потоком. Все водоёмы рождаются из Океаноса. Все, кроме одного – реки Стикс. Гесиод говорит, что объём стока Стикс составляет десятую часть мировых вод. Стикс впадает в Океан, но рождается и вытекает эта река из таинственной скалы, высокой и неприступной. Где-то там, в доме с серебряными колоннами до неба, обитает страшная богиня Стикс.
Но ключ к образу Стикс содержится в одном прилагательном этого отрывка:
«Так-то вот клясться богами положено ненарушимой
Стиксовой древней водою, текущей меж скал каменистых».
(«Теогония», 805-806). Пер. В. В. Вересаева.
Вересаев словом «древняя» переводит прилагательное ὠγύγιος. Перевод верный, но мало говорящий о сути. Ὠγύγιος буквально значит «Огигийская», «огигическая». Этимология ὠγύγιος не ясна, но семантика этого слова имеет прямое отношение к царю Огигу и к Огигии. Огиг (Ὠγύγης) – эллинский «царь Горох», допотопный автохтон. Огиг связан с городом Элевсином, родиной Элевсинских мистерий: Павсаний приводит, впрочем, несколько неуверенно, одну из версий происхождения героя-эпонима Элевсина, его отец – Огиг («Описание Эллады», I, 38, 7). Феофил Антиохийский, со ссылкой на историка Талла, утверждает, что Огиг был царём Аттики (в те древние времена, якобы, называвшейся Актой), и участвовал в титаномахии против олимпийцев («Послание к Автолику», III, 29). Эмпедокл, описывая природу зрения, упоминает изначальный [мировой] огонь – ὠγύγιος πῦρ (В 84, 7 DK). Пиндар прилагает эпитет «огигический» к городу Флиунту (Φλιοῦντος ὑπʼ ὠγυγίοις ὄρεσιν), находящемуся рядом с городом Немея, где проходили Немейские игры («Немейские песни», 6, 46). Пиндар, вероятно, имел в виду тамошнего царя-автохтона Аранта. Эсхил огигическими называет египетские Фивы, город, безусловно, древний («Персы», 37). Но у него же в трагедии «Эвмениды» огигическим названо местожительство Эриний-Эвменид – пропасти и недра земли (κεῦθος ὠγύγιος) («Эвмениды», 1035). Софокл в трагедии «Филоктет» огигической называет царскую власть над народом мирмидонян (πᾶν κράτος ὠγύγιος) («Филоктет», 142). Эти примеры показуют хронологическую семантику: ὠγύγιος значит «первобытный, изначальный, примордиальный».
Но о сущности огигичности не меньше говорит семантика пространственная. В целях понимания обратимся взглядом к острову Огигия. Попробуем заглянуть за покрывало Калипсо.
Продолжение следует…
Топология античного космоса исключительно сложна. Геометрия античной картины мира неевклидова. Это что-то вроде настоящей бутылки Клейна в четырёхмерном пространстве. Небо и Тартар строго симметричны, между ними невероятное расстояние; однако мир сферичен, но при этом все корни сущего сходятся в одном топосе – в бездне Хаоса. В этом «зеве великом» (χάσμα μέγ᾽) носятся примордиальные духи – вихри-туэллы (θύελλα), переплетаясь подобно змеям. Попытка представить такое неполезна для рассудка. У Гесиода в «Теогонии» сказано об этом страшном запредельном Истоке:
Там и от темной земли, и от Тартара, скрытого в мраке,
И от бесплодной пучины морской, и от звездного неба
Все залегают один за другим и концы и начала*,
Страшные, мрачные. Даже и боги пред ними трепещут.
Бездна великая. Тот, кто вошел бы туда чрез ворота,
Дна не достиг бы той бездны в течение целого года:
Ярые вихри своим дуновеньем его подхватили б,
Стали б швырять и туда и сюда. Даже боги боятся
Этого дива. Жилища ужасные сумрачной Ночи
Там расположены, густо одетые черным туманом.
(«Теогония», 736-745). Пер. В. В. Вересаева.
*В оригинале «Теогонии» буквально πηγαὶ (пэгаи) – «источники, истоки», но, конечно, в значении «начала».
Для адекватного понимания античной культуры нужно то, что Георгий Иванович Гурджиев называл взаимосвязанными уровнями бытия и знания. Растёт уровень знания, параллельно должен расти и уровень бытия. Так у человека появится шанс попасть в умное место, в котором ему будет явлено волшебство мира. Это пространство фурических Муз.
Читать полностью…
Титаны – ключевые существа для уяснения сути античных мистерий. О них следует говорить долго и подробно. Но пока лишь скажу, что в целях понимания прежде всего нужно потеснить христианские и инверсивные им антихристианские проекции и анахронизмы, связанные с приписыванием титанам люциферического бунта. На самом деле, титаны составляют бинарную пару божествам ураническим, образуя холистическую единораздельную структуру. По-видимому, никогда не было исторической эпохи поклонения титанам, которую якобы отменило вторжение религии олимпийской. Миф о титаномахии – лишь часть общей сложной структуры античной религиозности. Бытие это полемос. Уместно вспомнить о подобных дихотомиях у других индоевропейских народов – об асурах и дэвах индоиранцев, об асах и ванах скандинавов. Кроме того, на ум приходят бинарные пары внеиндоевропейские, например, месопотамская пара игигов и ануннаков. Структурно важны взаимопереходы богов из одного рода в другой. У индийцев и персов так и вовсе произошло переворачивание схемы. В первоисточниках эти пары «плавающие», неустойчивые. Эта неуверенность нарративных источников неслучайна, она структурно обусловлена сложным аксиологическим взимоотношением бытийного верха и низа.
Титаны – тоже боги. Но они те, кто были до. Титаны – великие Древние. И несмотря на то, что титаны противостоят ураническим, олимпийским богам, титаны тоже боги небесные. Небо титанов – туманный Тартар. Традиционная картина мира симметрична. Титаны – боги АнтиНеба.
Но важнейший момент: титаны – боги утраченного блага перволюдей. Структурно они божества Золотого рода Первопредков времён счастливой эпохи Кроноса. Но титанов свергли. И с тех мифических пор титаны суть божества «гдетости». Титаны «где-то». Титаны покинули мир людей. Титаны структурно суть боги утраченной близости, ставшие богами дали, горизонта. Титаны – боги тайного Истока. Поэтому благо титанов люто.
Продолжение.
А теперь, в связи со всем вышесказанным, дам развёрнутое определение мистерий. Мистериальный культ даётся самим Божеством. Это принципиально важно. Бог или богиня снисходит к людям и дарит им… Себя. Мистерия есть религия спасения от смерти через установление Божеством непосредственной связи людей с Ним самим. Мистериальная религия есть Причастие Божественному.
Поэтому мистерии тайные. Я пока не стану глубоко погружаться в тему табу- ἀπόρρητον и в мистериальные мифы о преступлении. Скажу лишь несколько слов. Само Божество становится ритуалом – символом, соединяющим своим тайным паролем (σύμβολον буквально – «пароль») смертных с Собой, как своих, как свой новый род. Божество снисходит в мир смерти, к земнородным, и ниже, в подземный мир, в мир нечистоты. Отсюда таинственность. Ведь так не бывает. Блаженные боги далеки от людей. Небо недоступно смертным. Судьба смертных – смерть. Это непреложный закон. Смерть – абсолютный господин. И вдруг появляется Некто, кто преступает этот закон. Бог становится тайным преступником. Сам принцип установленного Богом уникального спасительного ритуала-Таинства трансгрессивно преступен. Спасение – это сокровище. Его надо хранить в тайне.
Продолжение следует.
Всегда верю Евгению Всеволодовичу Головину.
John Ruskin, «The Queen of the Air: Being a Study of the Greek Myths of Cloud and Storm» (I, 14):
«Затем, наконец, мы переходим к мифу, который станет предметом нашего более внимательного рассмотрения – к рассказу об Афине и божествах, ей подчинённых. Это великая богиня – Нейт египтян, Афина или Афинея греков, и, с ослабленной властью, наполовину узурпированной Марсом, Минерва латинян, – физически является царицей воздуха-аэра, обладая верховной властью как над его благословенным покоем, так и над яростью бури; и духовно она – царица дыхания человека, прежде телесного дыхания, которое есть жизнь для его крови и сила для его руки в бою, а затем и дыхания разума, или наития-навеянности, которое есть его нравственное здоровье и житейская мудрость; мудрость поступка и сердца, в противоположность мудрости воображения и рассудка, нравственная мудрость, в отличие от интеллектуальной, мудрость навеянная, в отличие от озарившей.»
Онтологически малоинтересно представление о прошлом, как карме, как источнике психологических травм, или как маховике принципа навязчивого повторения. Это тривиально. Скучно и знание в качестве репрезентации ставшего – прошлого. Не обязательно мыслить прошлое, как тяжкое бремя. Возможен другой взгляд.
Прошлое освобождает от тяжести наличного – настоящего. Прошедшее смиренно удаляется в сокрытость Леты. Но если прошлое возвращается, то сохраняет свою λήθη – прошлое аэрично. Оно легко как ветер. Прошлое не превращается в настоящее. Прошлое ненастояще. Его естествование отличается от присутствия и от грузного наличного.
Полагаю, в этом смысл мистериального культа Тритопаторов (Τριτοπάτορες) – неведомых Прапрадедов, духов-ветров, стражей и привратников ветров-предков. Предки всегда не здесь-и-сейчас. И даже струящаяся из прошлого миазма – родовое проклятие, даже она пневматична.
Но дело в том, что предки всегда пред-. Они перед нами, встречают смертных после смерти. Прошлые предки суть будущие. Опомнившийся в анамнесисе смертный вспоминает будущее. Сторукие Тритопаторы Котт, Бриарей и Гиес – привратники гостеприимного Тартара.
У Гераклита есть речение, отсылающее к самой сердцевине античного опыта – к ясному, внимательному восприятию, к замечаемости. Как обычно, на первый взгляд высказывание простое. Но попробуем заметить многослойную глубину.
Тёмный Эфесец говорит: οὐ γὰρ φρονέουσι τοιαῦτα πολλοί, ὁκόσοι ἐγκυρεῦσιν, οὐδὲ μαθόντες γινώσκουσιν, ἑωυτοῖσι δὲ δοκέουσι (DK 17). В переводе А. В. Лебедева: «Большинство людей не воспринимают того, с чем сталкивается /в опыте/, и узнав, не понимают, но воображают». Лебедев переводит δοκέω как «воображать», в более раннем своём переводе добавляя значение «грезить». Андрей Валентинович – серьёзный авторитет и главный у нас по Гераклиту. Однако добавлю к переводу контекст для понимания. Глагол φρονέω (от которого форма φρονέουσι) значит не только «воспринимать», но и «осознавать». Лебедев прав – Гераклит здесь имеет в виду ясное, осознающее восприятие-чутьё, близкое по смыслу к английскому awareness. Речь идёт о внимании. Ум-φρόνησις внимает.
Но не менее интересен глагол δοκέω – «воображать», «казаться» (отсюда название гностиков-докетов), «предполагать» и даже «думать». Но у δοκέω есть говорящие дериваты и связанные лексемы, образующие смыслонасыщенный куст понятий. Прежде всего, δόξα. Одно значение этого слова – «мнение-докса», другое – «слава», и как «прославляющая молва» («былинники речистые ведут рассказ»), и как «эпифания Божественной славы-сияния». Смысл ясен – слава есть то, что является в восприятии, затопляя его своим присутствием. Слава – это фанетия, отсюда связь с кажимостью. Мнение-кажимость неотличима от реальности не просто из-за помрачения, сущность доксы родственна явлению-феномену. Кроме того, дериват δοκέω – общеизвестное δόγμα (собственно «догма», «мнение»). Сюда же и δοκίμιον – «испытание подлинности, доказательство».
Но у δοκέω есть ещё один дериват, весьма важный для нас – δέχομαι («получать, принимать»). Из множества его значений и дериватов выделим один, прославленный Платоном в «Тимее» – ὑποδοχή. Гиподохэ – это другое название хоры-материи: Восприемница. Хора-кормилица (τιθήνη) берёт на ручки. Но, принимая во внимание вышеописанный куст понятий, можно заметить, что Гиподохэ сущностно родственна восприятию – эстесису (αἴσθησις). Хора воспринимает эйдосы. Но хора и укрывает эйдосы в пещере нимф – в онейрическом сокрытии и забвении.
Бог Порос — один из Перворождённых. Приведу космологическое свидетельство Алкмана, великого поэта, одного из Девяти лириков. Из фрагментированного комментария к парфению [хору девушек] Алкмана:
«Тебя, Муза, молю всех более». Муз * * * Питанатидской филы. Хор состоит из [девушек]-диманок, родина которых — Диманы. В этой песне Алкман рассуждает о природе (φυσιολογεί). Изложим же наше толкование после попыток остальных. Муз он генеалогизирует как дочерей Земли, подобно Мимнерму. . .
* * *
всех * * * некий. «А из П<ороса Текмор»,> Текмор (Τέκμωρ) же родился <вслед за Поросом>
* * * отсюда * * *
«Порос» от слова пор. . . Ибо, когда материя начала упорядочиваться, возник некий Порос — как бы начало (αρχή). Итак, Алкман говорит, что материя всех вещей была беспорядочной и необработанной. Затем возник, по его словам, некто, мастерящий (κατασχευάζοντα) все вещи, затем возник Порос, когда же Порос прошел, последовал Текмор. Порос означает как бы начало, а Текмор — как бы конец [~ завершение, телос]. С рождением Фетиды они стали началом и концом всех вещей.
Все имеет природу, подобную материи-меди, Фетида [подобна] мастеру (τεχνίτης), а Порос и Текмор — началу и концу. [Форму] πρέσγυς [он употребляет] вместо πρεσβύτης «старый». «И третьим — Мрак»: так как ни Солнце, ни Луна еще не возникли, но материя еще была неразличимой (αδιάκριτος). Таким образом, возникли * * * Порос, Текмор и Мрак. «День да Луна и третьим — Мрак» <и до слова> «блестки»: «день» — не в узком смысле, но включая Солнце; сначала был только мрак, а после этого, когда он стал различимым. . .
Оксиринхский папирус 2390: Фрагменты комментария к парфению [хору девушек] Алкмана, PMG 5, фр. 2, стб. I, строка 22 сл. Цитируется по «Фрагментам ранних греческих философов», Ч. I (полную разбивку строк я не сохранил, это же Тг-канал, а не академическая статья по папирологии). Перевод Великого и Ужасного Андрея Валентиновича Лебедева.
Моё примечание: τέκμαρ (эпич. τέκμωρ) — слово многосмысленное: «конец, предел, граница, доказательство, знак-эмблема, сигнал, знамение». Всё как мы любим. Семантика πόρος тоже богата. Но об этом позже. Пока обращу внимание на то, что невозможно не заметить. Порос прямо связан с древним Мраком и с огигическим страшным Истоком. Порос изначален – архаичен. А Начало изобильно. Явна видна связь Пороса, как бога богатства с богом изобилия Плутосом, а значит и с Плутоном.
Владимир Вениаминович Бибихин, из курса лекций «Собственность»:
«Наводить порядок у себя в доме, на улице, на стройке надо всегда, в портфеле, в бумагах, в написанном тоже надо всегда; наводить порядок в своих мыслях не надо никогда; достаточно, и самое большое, что мы можем сделать, это еще и еще видеть, слышать, обращать внимание, замечать».
Я бы добавила сюда прекрасное и вечное от @seashellfreedom, хотя он комментирует совершенно другой вопрос, но это неважно.
Боги привораживают мир. Вселенная создана любовной магией. Мир держится приворотными чарами. Элементы космоса связаны не просто симпатией, а эросом.
Тропосы бытия получают свою можность в силу того, что бытие представляет собой интенсивность магической силы Пейто. Бытие непрерывно превращается в идиоматические тропосы (или на латыни – модусы), и через них является. Таковы разные формы-морфэ чарующей апатэ – то так повернётся, то эдак прикинется. Имя сновидческого бога – Морфей (Μορφεύς) и слово μορφή суть дериваты не просто так. Метаморфоза представляет собой некий неуловимый предел-перас, границу между сущим и его бытием. Всякое сущее стянуто и околдовано волшебным поясом Афродиты. Сущее вращается механоургией любви – проделками и кознями Афродиты Механы. Но превращается сущее или само бытие, которое едино для всех сущих? Тропические состояния сущего связаны с разной степенью интенсивности одного и того же бытия – то насыщенно, то призрачно, то непонятно, то ясно, как день. Модусы подобны голосам-логосам, порождаемым дыханием естности. Речь в равной степени идёт и об онтологическом порядке, и об онтическом, но мерцает и дышит само бытие сущих, то прибывая, то оскудевая, то становясь странным.
Читать полностью…
Где это видано, чтобы женщины во сне танцевали?
Кто сказал, что Солнце должно быть цвета сирени?
Разве мужчины не смыслят кое-что в полустанках?
Не спрашивай меня больше, чем утро займётся завтра.
Не прыгай выше вопросов, головой упираясь в море.
Займись любимым делом – разберись, почему молчу я.
Тут уж как придётся, от тела до молебна.
Снова и снова дёргай верёвочку до неба.
Пусть Бог тебе скажет, где в ноябре Он бывает,
Почему пропустил Он смерть мою в прошлом мае.
Странно ведь, в самом деле – ночью звёзды другие.
После вчерашнего, явно, мы их видим впервые.
Я бы пошёл направо, но нужно тебе налево.
Я бы лёг пораньше, но нам не лежать валетом.
Я не такой, как Пётр, но нужен тебе Павел.
Не знаю, зачем в любви так много правил.
Взять хоть это: не надо дуть на огонь глазами.
Дурак какой-то придумал, говоря между нами.
Скоро выходить, а ты ещё одета.
Я начну, ты за мной, и не жди ответа.
Если это жизнь, пускай сном длится.
Если это сон, то смерть – зарница.
Если это секс, то я так не умею.
Если любовь, то сделай побольнее.
Всё плохо кончилось или конец колесом?
Молчанье золотом или тишина свинцом?
Кричат на улице или у меня хор в башке?
Давай поженимся. Ты кто такая вообще?
Шаланды полные, часы вокзальные.
Плевать не стоило на предсказание.
Где это слыхано, чтобы двое родились в один день?
Кем доказано, что миру нашему целых пять лет?
Неужели не встанет Солнце невероятного цвета?
Не проси объяснить, как желание ладит с тобою.
В морских вопросах знают толк утонувшие люди.
Чтобы сиреневым расцвело, погрузимся глубже.
2018 г.
У Парменида, отца нашего, о пути естности сказано: πειθοῦς ἐστι κέλευθος, ἀληθείῃ γὰρ ὀπηδεῖ – «это – путь Убежденья, оно же вслед Истине правит». Κέλευθος (келеутос) означает не только «путь», но, восходя к глаголу κέλομαι, «править, властвовать». Это и дало основания Гаспарову остроумно перевести всю конструкцию именно так, как он перевёл: направлять, управляя, колесницу или корабль вслед (ὀπηδεῖ) Истине-Алетейе. Путь Пейто правый и правящий.
Пейто – богиня из свиты Афродиты. Функционально удел Пейто – наведение любовных чар через эподу (επωδή – «заклинание, заговор»). Пейто привораживает. Миром правит Любовь. Мир держится харитическими чарами Пейто. Сущее и кажимость суть одно и то же. Но бытие сущего – это интенсивность силы Пейто.
Почему поэма Парменида стала главным европейским текстом о бытии? Да потому что речь в ней идёт о достоверности – о том, что поистине ЕСТЬ. Это текст о бытии-естности, о том, что есть по-настоящему, о том, что не просто кажется, а реально есть. Это профетически-мистериальная поэма об истине-Алетейе и правде-Дике. Бытие сущего дано людям как ощущение самодостоверности любого сущего. Но достоверность и есть Пейто. Русские слова «досто-верность», «убедительность», «у-веренность» есть точные переводы эллинского слова πείθω. Дериватом πείθω является слово πίστις. В поэме Парменида это вообще синонимы, настойчиво, несколько раз повторяющиеся. Пистис означает «вера», «доказательство», «уверённость». Пистис – это то состояние уверенности в услышанном, которое порождает в человеке убедительная речь. Поэтому даже в Новозаветных Писаниях вера-пистис связана с речью. Вера есть то, что появляется в результате действия логоса и ремы – словесной проповеди. Апостол Павел прямо говорит: «Итак, вера (πίστις) – от слышания (ἀκοή), а слышание – от слова (ῥῆμα) Божия» (Рим. 10:17).
Важно понимать, что по-гречески логос (λόγος) первоначально это просто «речь, слово, говорильня». Но если стойхосами (στοῖχοι) – буквами языка души и liber mundi (βιβλίον τοῦ κόσμου, γράμματα τῆς φύσεως) становятся собранные вниманием состояния, то логос тропически превращается и показует волшебную стихиальность сущего. Но сущностная природа логоса не меняется – стихии суть поток пейтических чар. Бытие не сводится к словам, но ими отворяется.
Речение Богини из поэмы Парменида – «τὸ γὰρ αὐτὸ νοεῖν ἐστίν τε καὶ εἶναι» – магическая гомология. Исповедание пистис-пейто: мыслить и быть – одно и то же. Магическая картина мира представляет собой искусную механэ-уловку (μηχανή) – ключ от врат Ночи и Дня. Врата всегда закрыты, на то они и врата. Почему они закрыты? На это есть своя причина-виновник (αἴτῐος). Как бы то ни было, отчуждение – таков удел-мойра смертных. От изобильного блага нас отделяет стена-мембрана поясом за горизонт и запертые врата. Граница на замке. Но есть ключ и Ключница.
Непроходимое место – апория (ἀπορία) – топос смертных. Очарованно блуждать кругами в колдовском лесу хюле-хоры, блудить умом, плодя ублюдочные суждения, с помощью которых только и можно понять хору, впадать в амеханию, как баран пред новыми вратами, плутать кораблём в океаносе, онейрическим путешествием создавая магический перипл – такова наша доля. Запутан наш путь. Человек ходит-бродит, а на самом деле он в бытийной неподвижности пребывает перед вратами восприятия.
Ум имеет свойством своим самовращение – самодвижность, которой обладал великан Талос. Нус – это автоматон (αὐτόματον). Врата открываются автоматически, если имена богов (или, если угодно, логос – правильная речь, истинное учение, если хотите, ритуал и поэтический образ) названы верно. Текст, речь, мысль, концепт, состояния – всё это приспособления. С уловкой-механэ, с орудием-органоном (ὄργανον) действие становится проще. Приспособа сложная, а помогает делать проще. Парадоксом иронически-алазонски представляется то, что парадоксом не является. Механическое – это механэ, трюк пёстроумного (ποικιλόμητης – пойкилометес) Одиссея. Аутоматон – самопроизвольность, свобода быть собой. Машинальность и механистичность, в расхожем смысле, это как раз амехания (αμηχανία) и его латинская калька – inertia («неумелость, никчёмность, беспомощность»). Инерция восприятия не даёт видеть то, что видеть не мешало бы. Но даже с амеханией не всё так просто. Но там другие уровни иронии. Пока оставим.
Памятование и речение божьих имён есть самодвижный поток, происхождения нездешнего. Хитроумие (πολυτροπία – изворотливость) волшебной картины мира относит к тропосу (τρόπος) – вращению всяческого, оборотничеству, вихрю, и к риторическому тропу – превращению речи в суггестивные чары. Двери и ворота у эллинов устанавливались не на петлях, а на двух стержнях и гнёздах у притолоки и у порога. Врата Ночи и Дня открываются, крепы, вращаясь, издают свистящий и шипящий звук, как свист свирели-сиринги и ступицы колёс солярной колесницы. Это животворящий свист Гекаты.
Описывая ландшафты Тартара, Гесиод повествует о титане Атланте, держащем небо. По Гесиоду, Атлант пребывает в потустороннем мире, рядом с бездной Хаоса:
Сын Иапета пред ними [жилищами Ночи] бескрайне широкое небо
На голове и на дланях, не зная усталости, держит
В месте, где с Ночью встречается День: чрез высокий ступая
Медный порог, меж собою они перебросятся словом —
И разойдутся; один поспешает наружу, другой же
Внутрь в это время нисходит: совместно обоих не видит
Дом никогда их под кровлей своею, но вечно вне дома
Землю обходит один, а другой остается в жилище
И ожидает прихода его, чтоб в дорогу пуститься.
(«Теогония», 746-754)
Атлант, сын Иапета, держит небо у потустороннего истока сущего. Обычный горизонт – самый простой и очевидный образ схождения корней земли и неба; там встречаются ночь с днём в событии рассвета. Атлант у врат зари. Поэтому Атлант – древний титан. Атлант архаичен, он пребывает у начала-архэ. Атлант хранит юность мира. Потому он и связан с молодильными яблоками Гесперид.
Но горизонт являет и образ недостижимой дали. А Геспер – вечерняя звезда. Поэтому Атлант – насельник запредельного Запада, недоступного мира мёртвых. Атлант живёт на Западе, там, где Восток.
Мой дорогой астролог /channel/spacedementia66/ сказала, что об этом обязательно нужно написать широко и красиво, а кто я такая, чтобы спорить со звездами (в конце концов, именно звездный порядок - один из пунктов телеологического доказательства бытия Божия)
Я поступила в аспирантуру на философию религии. А ведь все начиналось просто с этого канала…
***
Таким образом, “фило-софия” - это любовь к мудрости, искусство любить, видеть, понимать и жить, а не просто конструкт технического жаргона для узконаправленных специалистов. Это метод очищения и духовное восхождение одновременно, требующие радикальной трансформации и мыслей, и вообще нашего существования для достижения telos (финальной точки восхождения), что также описывается как мудрость. И истинная мудрость не всегда дискурсивна; она заставляет нас просто “быть” в разных вариациях - как правило, объединяя знание (gnosis) и бытие (ousia).
(с) A. Uzhdavinys, Philosophy as a rite of rebirth
Яков Эммануилович Голосовкер – замечательно проницательный интуит и автор оригинальной концепции имагинации. Его «Сказания о титанах» считается книгой детской. Ничего себе детская! Стоит заметить, что книга несколько несвободна от декадентского, времён Серебряного века (унаследованного потом советской идеологией), представления о титанах, как об онтологических мятежниках, побеждённых деспотичными олимпийцами. Но книга хороша. Голосовкер видит саму суть:
«Отличительными чертами характера титанов, согласно мифологическому преданию, были правдивость и прямота (см. Гесиод, Эсхил и др.). Титаны нравственно стойки, верны данному слову, непреклонны в борьбе. Их правда нерушима. Она им прирождена. Она их братский и боевой клич, который противопоставлен в сказаниях боевому кличу Кронидов. По этому кличу титан-оборотень узнает другого титана и обязан ему открыться. Морально возвысив титанов, миф объединил ретроспективно титанов с мифологическим золотым веком, то есть с раем на земле, поставив царем золотого века вождя титанов, сына Неба (Урана) титана Крона, а царицей его жену, Рею. Титаны необычайно могучи, сверхсильны и верят бесхитростно только в эту свою прямую силу, которая тоже входит в их правду. Им чуждо коварство.
Однако титанова правда одновременно с этим — лютая правда. Титаны — существа стихийные, безудержные, неистовые. Их страсти люты. Они люто любят, люто борются — до конца — и в этой борьбе до конца страдают. Таковы Атлант, Идас, Медуза, Ехидна.
Позднее, когда титаны были превращены в чудовищ, их лютая правда была превращена в злую правду, в злобу, и самые образы титанов и их поступки были очернены: они стали внушать ужас и отвращение. Только образ зевсоборца — титана Прометея благодаря Эсхилу остался в памяти эллинов и потомства титаническим в положительном смысле. Он служил выражением самых свободолюбивых и высоких требований мятежного человеческого духа, дерзающего похищать огонь с неба и не уступать деспотизму законов мира невзирая на сверхчеловеческие страдания.»
Мы не знаем точно, что происходило в эпоптейе Элевсинских мистерий, и никогда не узнаем. Эллины унесли в могилу тайну своего «верескового мёда». Поразительно: эллины – самый болтливый народ в истории, но никто из них за две тысячи лет так и не проговорился о тайне Элевсинской эпоптейи. Даже те из мистов, что стали христианами, помалкивали. Уж тем более эпопты; сомневаюсь, что они вообще переходили в христианство. Уму непостижимо: через мистерии за всё время их существования прошли, вероятно, сотни тысяч людей, а может и миллионы (Телестерион Иктина вмещал до трёх тысяч человек). И полная тишина о кульминации мистерий. Только намёки, только косвенные сведения. Есть даже версии, что эпоптейя технически не могла быть нарративно транслирована, ввиду её сверхязыковой и сверхрациональной событийности, и, тем самым, неизреченности (απόρρητος) этого опыта.
В этом есть нечто головокружительное. Впору вспомнить о Провидении. Молчание мистерий настойчиво говорит нам что-то о нас самих. Мы люди лишённости. Эпоптейя для нас – фантазм. Мы как можем воображаем о сути мистерий, и отсутствие прямого знания говорит о нашей можности – возможностях нашего активного воображения. Не сказать, что мы преуспели. Большинство научных гипотез об Элевсинской эпоптейе неприемлемо пошлы. Но мы способны создать и воссоздать мифический круг – теологическую ограду вокруг события эпоптейи. Мы можем приблизиться в понимании к неведомому центру.
Продолжение.
Приведу пример годного простого объяснения. Платон в «Тимее» говорит, что космос есть живая агальма бога. Ну правильно, потому что был магический ритуал оживления статуй-агальм. Бог вселяется в статую, оживляет её, оператор в маническом энтузиазме – сам становится частью ритуала, решает какие-то житейские задачи, будущее узнаёт или ещё там чего магического, всё просто. Мифоритуал и есть такое простое единство нуминозного и земного. Ритуал даёт непосредственную ситуацию феноменологического «вот!». Как сказал профессор антропологии в фильме «Партенопа» Паоло Соррентино: «Антропология – это умение видеть». Нормальная теория будет стремиться к символу, как магическому имени, стягивающему вместе Небо и землю.
Вернёмся к аграрным культам. Зачем вообще люди выращивают растения? Очевидно же – чтобы питаться, чтобы кайфовать от пива и вина, чтобы кормить скот фуражом, чтобы оставить семенной фонд, и чтобы пустить излишки в экономический оборот. Проще говоря, чтобы жить, и жить безбедно. Мы едим, чтобы жить. Но как бы не был человек богат, он рано или поздно умрёт. Люди смертны. Последний враг – смерть.
Так вот, со времён неолитической революции символов Плодородного полумесяца, как назвал её археолог и антрополог Жак Ковен, доместикация злаков стала символом победы над смертью. Простая еда, обычный хлеб стал религиозным символом дления жизни-биоса и, тем самым, торжества жизни-зоэ. Мы едим подарок Богини – хлеб и тем спасаем себя от голодной смерти. Но чтобы принести плод, зерно должно умереть. Душа человеческая сеется в землю, чтобы воскреснуть. Богиня вернёт душу из подземного амбара. Это очень простая и ясная образность, но она лишена редукционизма. Аграрные культы изначально существовали не просто ради урожая и еды. Сама еда становилась символом победы над смертью. Я уверен, аграрные культы, по своему происхождению, первоначально были анастасическими – религиями воскресения или обретения лучшего посмертия.
Продолжение следует.
