7879
Канал @theghostagainstthemachine о советском востоковедении в контексте социологии знания и истории холодной войны.
Чужие родственники
Мы привыкли считать, что философия – это древнейший вид знания, уходящий корнями к древним грекам, а социология – что-то совсем новое, все еще находящееся в становлении. Это не совсем так. Как философы любят в маркетинговых целях чрезмерно удлинять свою родословную, добавляя туда мыслителей, которые вряд ли опознали бы в современных философах своих наследников, так и социологи постоянно нелепо молодятся, чтобы косвенно оправдаться перед другими позитивными науками за отсутствие методологического консенсуса в собственных рядах.
В реальности социология как дисциплина институционализировалась примерно в то же время, что и все современные школы философии, а именно в 1920–1950-х гг. Делали это примерно похожие по социальному статусу люди. С одной стороны, немецкоязычные евреи из Центральной Европы, нашедшие убежище и работу в США, Британии и, реже, во Франции. Там их иногда полуиронично-полувосторженно называли «марсианами». С другой стороны, не стоит преуменьшать и вклад местных интеллектуалов, представлявших академический контрэстеблишмент у себя на родине и нуждавшихся в легитимации своих еретических проектов через престиж пришлых мандаринов.
Можно сказать, социология как интеллектуальное движение возникла даже немного раньше, чем логический эмпиризм и философия обыденного языка, которые позднее смешались в аналитической традиции, а также критическая теория и феноменология, хрупкий альянс которых до сих пор определяет континентальную традицию. Более того, многие классики обеих будущих традиций изначально с большим интересом относились к социологическому движению в целом и к социологии знания в частности. Они видели в ней альтернативное решение сходных проблем, сообща унаследованных от немецкого идеализма.
Нет смысла говорить, насколько Зиммель и Вебер были важны для формирования взглядов Теодора Адорно. Однако, развивая метод негативной диалектики, он в штыки воспринял работы недавно переехавшего во Франкфурт Карла Маннгейма. Мало того, что тот поставил целью социологии знания динамический синтез разных дисциплин, что, конечно, само по себе выглядело совершенно авторитарной задачей, так он еще и предложил объективировать жизнь не рабочих, служащих и солдат (их и так давно объективировал капитализм, не жалко), а самих интеллектуалов! Совершенно отвратительно!
Интересно, что с большим энтузиазмом к социологии, хотя скорее в версии Тенниса или Зомбарта, относился и один из основателей Венского кружка Отто Нейрат. Недаром его ученик Пауль Лазарсфельд потом стал чуть ли не главным социологическим методологом Нового Света. С точки зрения Нейрата социальные науки обязаны были стремиться походить на естественные не только методом, но и общественной пользой. Если старшие науки помогают создавать материальные технологии, то младшие должны вести нас к рационально управляемому народному хозяйству в духе, который отстаивала австрийская социал-демократия. Поэтому, прочитав «Идеологию и утопию», Нейрат мигом отрапортовал в своем журнале, что книга не только никак не помогает своим мелкобуржуазным декадентством продвинуться к социализму, но еще и релятивизирует единственное надежное, что у нас есть, – строгий научный метод. Метафизическая бессмыслица похуже этого Хайдеггера!
С тех пор эти три пути расходились все дальше и дальше. Сегодня крайне редко встретишь представителя любого из линиджей, который знает о своих дальних кузенах что-то, кроме мифов, составляющих культ предков его академического племени. Надо признать, что социологи поражены подобной дисциплинарной амнезией ничуть не меньше философов. И, честно говоря, я не знаю, что с этим делать. Возможно, ничего делать и не нужно, и у меня просто тоска по утраченной тотальности спорящих кружков Франкфурта, Вены, Будапешта…
Конкурс на бюджетные места, как обычно, не подвел. Очень много интересно написанных заявок не только от социологов, но и от историков с философами. В итоге было приятно взять больше человек, чем изначально планировал. Будет забористая междисциплинарная коллаборация! А тех, кто до сих пор размышляет, принять ли платное участие в курсе, я готов ждать вплоть до старта! Спешите, если хотите обсудить Канта, Гегеля и Маркса как наиболее значимых предшественников социологии знания уже в ближайший четверг.
Читать полностью…
Три предпосылки социологии знания
Среди социологов знания мало согласия по поводу предмета и метода. Однако три довольно простые предпосылки объединяют абсолютно все их исследовательские программы. Самая базовая предпосылка: познание не индивидуальный, а социальный процесс. Нам мало просто узнать что-то. Мы ищем признания наших находок другими. Нам хочется, чтобы наша статья получила одобрение рецензентов и была поскорее опубликована. Нам хочется, чтобы студенты слушали нас с открытым ртом, а не скучали за смартфонами. Нам хочется, чтобы политики прислушивались к нашим советам о том, как устроен мир, и приглашали нас помогать изменять общество.
Дальше начинаются расхождения: какие социальные отношения наиболее важны для по/признания? Может быть, фундаментальные конфликты, выражающиеся в громких контроверзах между школами? Или неожиданные коллаборации между разными дисциплинами? Или нужно в первую очередь изучать, как одни ученые устанавливают непрямую гегемонию или даже прямой контроль над другими (экономисты над антропологами, американцы над аргентинцами и т.п.)? А может быть, само отсутствие отношений – закрытие, изоляция, игнорирование – и есть самый важный феномен? Трудно ответить однозначно. Однако это в каком-то смысле не так важно по сравнению с самим интересом к социальности разума.
Вторая предпосылка вытекает из первой. Если познание социально, то оно принадлежит не только нашему богатому внутреннему миру, не является чем-то сугубо субъективным, а, напротив, носит публичный и объективный характер. Значит, мы можем наблюдать, как оно – говоря экономическими аналогиями – производится, распределяется и потребляется, а на основании этих наблюдений делать проверяемые объяснения и обобщения.
Более позитивистски мыслящие социологи знания невероятно оптимистичны по поводу силы таких объяснений и обобщений. Они могут сказать, что с помощью, например, больших количественных данных мы способны приблизиться к стандартам естественных наук и даже предсказывать будущие научные революции. Даешь Демона Мертона! Другие будут более сдержанны. «Нет, – скажут они, – социология знания куда ближе к истории или антропологии. Объяснение здесь скорее похоже на нарратив о разворачивании конкретного кейса. Экстраполировать его на другие случаи можно только предельно осторожно!» Тем не менее саму возможность и важность сбора наблюдений даже последние отрицать не будут.
Наконец, третья предпосылка не всегда и не всеми проговаривается, но она, возможно, самая амбициозная. Голубая мечта всех социологов знания состоит в том, что если они хорошо исследуют пути бытования знания в общинах, сообществах и обществах, то это поможет всем стейкхолдерам знания избавляться от байесов и успешнее достигать истины. Никто, кроме науки, не может помочь науке!
Интересно, что наиболее критически относящиеся к существующим формациям знания социологи (Фуко, представители Эдинбургской школы) обычно за глаза отрицали эту свою нормативную ставку, говоря, что они всего лишь по-научному наблюдают. «Я-то просто мимо проходил и вдруг обнаружил, что психиатрия маргинализирует пациентов, а экспериментальная физика вытесняет собственное политико-теоретическое бессознательное». Подобная риторика разоблачения псевдознания, которое лишь рядится в дистанцированное и беспристрастное, строилась на собственной двойной или даже тройной дистанции и беспристрастности. Без сомнения, это добавляло скандальности высказываниям критиков во время научных войн. Но я, скорее, на стороне тех, кто открыто проговаривает нормативность своего предприятия. Не нужно стесняться. Мы все тут для того, чтобы разум лучше понимал сам себя.
Я уже задавался вопросом о большой четверке французского структурализма. Давайте сделаем такую же для OG немецкой социологии. Три фамилии тут очевидны, но кто четвертый? Напрашивается Маркс, но он не ограничивал свое видение человека социологией. Это как считать Black Sabbath частью большой четверки трэша. Мой персональный фаворит – Маннгейм. Но он уже из следующего поколения. Это как добавлять в эту же четверку Lamb of God. Зомбарт выписан из канона из-за поддержки нацизма, но в молодости он был одним из основателей профессиональной ассоциации и, ни много ни мало, придумал термин «капитализм». Из песни слов не выкинешь. Нынешний Мастейн тоже не тот анархист, которого мы полюбили. Так что: Теннис, Зиммель, Зомбарт, Вебер. Парируйте!
Читать полностью…
Немного воспоминаний, часть первая
Как я вообще пришел к этой, мягко скажем, нишевой теме – социологии знания о человеке? Все началось с того, что в 2019 году я довольно случайно подал документы в аспирантуру НИУ ВШЭ. Случайно, потому что учиться больше я не хотел, а хотел работать. Но мое тогдашнее место работы – исследовательский отдел Музея блокады Санкт-Петербурга – внезапно закрыли по каким-то бюрократическим причинам, которые мне неведомы до сих пор. Я подумал, что найду какую-нибудь близкую исследовательскую работу, а диссертацию буду писать в свободное время, как и многие другие академические прекарии. Вообще, идея поступления принадлежала не мне, а моему другу Юрию Шубину, который тогда как раз закончил первый курс аспирантуры и звал к себе. На нем вся ответственность за продолжающийся по сей день балаган!
Никакой темы для поступления у меня толком не было. Елена Здравомыслова, мой научрук еще по магистратуре ЕУСПб, за чаем предложила заниматься историей российских независимых социологических центров и их корнями в позднем СССР. В аспирантуру с этой темой меня довольно внезапно взяли, а моим научным руководителем согласился стать Григорий Юдин. Он предложил писать историю российской социологии серьезно – то есть рефлексивно! – а это означало разобраться в подходах, которые прочно утвердились в международном поле.
Каким же шоком было обнаружить, что «утвердившиеся подходы» и «международное поле» – это во многом несуществующие сущности. Каждый писал историю социологии как хочет. Есть, конечно, классические зарубежные исследования – работы Рингера, Эбботта и учеников Бурдье, а в России – работы Михаила Соколова и Александра Бикбова. Они до сих пор служат мне главным ориентиром. Но, во-первых, эти работы не представляют ни концептуального, ни методологического единства. Во-вторых, их авторы явно находятся в контексте своих стран, и то, что они там наконцептуализировали, невозможно просто экстраполировать вовне.
Тогда я отправился в ультимативный поход – прочитать все, что смогу найти на русском, английском и французском языках (немецкого и других языков я, увы, не знаю). Постепенно ком литературы разрастался, а мой мозг плавился. Кроме истории социологии быстро вырисовалась литература по социологии социологии, а затем и по социологии других соцгум дисциплин (философии, экономики, психологии и др.). Потом к ней плавно добавился пласт работ по истории общественных наук, который писали главным образом интеллектуальные историки.
Надо немного похвастаться и сказать, что за несколько лет я действительно прочитал буквально все хоть сколько-нибудь важное, что было написано по этим темам с точки зрения теории и методологии. Весь этот суп с подачи австрийского историка Кристиана Дайе (с которым я даже созванивался по Zoom по наводке Михаила!) я стал называть Studies of Social Science and Humanities (SSSH). Постепенно этот лейбл стал нравиться мне чуть меньше, но по большому счету он довольно близок к тому, что сегодня я называю социологией знания о человеке.
Набор на курс о социологии знания «Лабиринты рефлексивности» открыт! Желающие забронировать платное место могут писать @theghostagainstthemachine, представившись и рассказав пару слов о себе в качестве знакомства. Участникам конкурса на бюджетные места необходимо кидать свои письма на гугл-форму до 24 июня. Жду вас!
Читать полностью…
Оказалось, что Карл Маннгейм оказал огромное влияние на Эдварда Карра, когда тот формулировал свои тезисы для критики либерализма, воплощенного в Лиге Наций. Они даже были близкими друзьями после того, как Маннгейм перебрался в Британию. Собственно, понимание утопизма, против которого ополчился Карр, взято напрямую из «Идеологии и утопии». Позже «Двадцатилетний кризис» Карра станет полумифологическим основанием реализма в теории международных отношений. Ну хоть кому-то идеи Маннгейма пригодились, если уж социологи его не читают!
Читать полностью…
Я понимаю, что ПСЖ именно в футбол играет намного лучше, но все равно болел против шейхов. Но настроение подняли тем, что Слота уволили. Весь сезон его защищал, но сейчас понятно, что тактические задумки кончились и раздевалка потеряна. Правда, кого брать на смену, решительно непонятно. Рынок пуст.
Читать полностью…
У коллеги Лебского наконец-то вышла книга про идейные дебаты и политические события, которые повлияли на взгляды архитектора советского проектного государства на строительство наций. Призываю помочь молодому автору с тиражом. Ну и на интересный канал по истории тоже грех не подписаться!
Читать полностью…
Making war, forging revolution
Книга, про которую я говорю, – это книга не политического теоретика, а сравнительного историка Чарльза Майера «Проектное государство и его враги». На первый взгляд, ключевые кейсы книги давно знакомы всем, кто погружен в лор исторической социологии и глобальной истории. Генезис modern state обсужден там раз сто. Однако ее оригинальность – в попытке выстроить нарочито полемическую хронологию. Идеально-типическое государство, которое мы сегодня воображаем, по Майеру, существовало менее шестидесяти лет: c 1914 по 1973 гг. Автор называет его проектным, противопоставляя тем типам, что были до него. Главным образом, ресурсным империям.
С одной стороны, Майер утверждает, что неверно вчитывать проектное государство в глубь веков, как делают авторы от Мишеля Фуко до Чарльза Тилли. Он предлагает четкую дату рождения такой формы организации – начало Первой мировой войны. Именно в ее ходе государства выработали технический и организационный потенциал для тотального вторжения в социальную ткань и ее переработки. То есть стали по-настоящему проектными. Однако война, по Майеру, случайно запустила и две другие причинно-следственные цепочки.
Во-первых, распространились средства массовой политической мобилизации, которые могли использовать даже государства, не настолько прямо затронутые мировыми войнами. Государства стали сливаться с социальными движениями. Демон и гегемон, как выразился бы Артемий Магун, оказались одним и тем же персонажем. Например, Мексика после революции 1917 года или Китай еще до японского вторжения. Во-вторых, по мере разрушения затяжными войнами и революциями либерального капитализма потребовалось заменить организационные механизмы экономики. Здесь Майер особо выделяет США после Великой депрессии (хотя интересный раздел посвящен и тому, как реформы на Юге после Гражданской войны стали своеобразной репетицией).
Еще интереснее идея о времени, когда character arc проектных государств подошел к концу. Для Майера это Кризис ОАПЕК. Во-первых, к этому времени послевоенные проектные государства тоже отчасти случайно вызвали к жизни обновленный международный капитализм, который уже не особо нуждался в своих ограничителях. Это привело к накоплению долгов у таких разных проектных государств, как США и СССР, которым пришлось все сильнее сокращать свои бюджеты. Во-вторых, политическая мобилизация начала приобретать характер мобилизации уже против самих проектных государств. Граждане почувствовали себя накормленными, но перестали хотеть участвовать в больших стройках. Отсюда и глобальный 1968 год, который до сих пор романтизируется самыми разными по идеологии политическими силами.
Я пока не дочитал книгу до конца, но предложенная рамка, признаюсь, захватила меня своей простотой. Однако в голову сразу лезет критика. Хотя Майер и говорит, что проектные государства взялись не из воздуха и что различные империи были способны проводить широкомасштабные социальные преобразования, для него это все же принципиально другая лига. Но разве Германская империя конца XIX века не является матерью всех проектных государств? Разве наличие у нее всех этих черт не позволило ей удерживаться в мировой войне против своих врагов на двух фронтах, несмотря на относительно скромные ресурсы? Тот же вопрос возникает у меня и по поводу восхода Китая после реформ Дэн Сяопина. Не является ли он примером проектного государства, которое как раз лучше всех оседлало волну международного капитала, когда соперники в ней захлебнулись?
Открытие или, скорее, осознание последних недель – это влияние востоковедческого знания не только на высшие эшелоны советского руководства, но и на диссидентское движение. Пока у меня в голове вырисовывается такая закономерность: люди, интересовавшиеся политэкономией, охотнее пытались продавать свою экспертизу номенклатуре, тогда как культурологи, очарованные мыслью Ганди или доктринами дзен-буддизма, наоборот, критиковали власть с моральных позиций и участвовали в эпистолярных кампаниях. По крайней мере, такое ощущение возникает после чтения материалов о кружке вокруг Григория Померанца, Виталия Рубина, Юрия Глазова и др.
Читать полностью…
Несгибаемый коллега Земцов проводит очередной сезон «Мастерской исследований ценностей» – междисциплинарной летней площадки с крутой командой преподавателей и экспериментами в самых разных образовательных форматах. В этом году важное нововведение – теперь заявки можно подавать и аспирантам! Спешите!
Читать полностью…
Партийное руководство настолько увлеклось антирелигиозными кампаниями в провинции, что проглядело новый храм в самом центре столицы.
Я переводил и публиковал комментированные религиозные памятники древней Индии, и начальству нетрудно было догадаться о моих настроениях, тем более что с КГБ оно поддерживало тесную связь. Но время было особенное. В научном мире было достаточно людей верующих, и поднимать против них кампанию было бы крайне хлопотливым делом. Один верил в Будду, другой – в Шиву, третий – в тантризм, четвертый – в Магомета, пятый – в Лао Цзы, основателя даосизма. Что поделаешь? Институт востоковедения Академии наук!Читать полностью…
Luminous beings are we
В целом бездарном VIII эпизоде «Звездных войн» есть одна красивая сцена, где случайный подметальщик улицы внезапно понимает, что может управлять метлой с помощью Силы. Ему не нужен мудрый наставник, который чему-то его обучит. Вообще, настоящему джедаю не нужен орден. Да, орден сделает жизнь чуточку проще, но Сила живет во Вселенной и так. К чему это я?
Если вы помните тон моих старых постов про SSSH, то его можно охарактеризовать как экуменический. Мол, как плохо, что французы не читают американцев, сетевые аналитики – историков, а все они вместе совершенно ни во что не ставят исследователей знания с мир-системной периферии, включая, конечно, и нас с вами, русскоязычных. Необходимо как-то собраться вместе, дружно навалиться, чтобы дотянуться хотя бы до STS по уровню дисциплинарной организации.
Сейчас я пришел к мысли, что эта мечта об объединении, может, и осуществима, но не так уж и важна. Дисциплина – это хорошая штука: она про сохранение канона, про регулярный набор студентов, про привлечение фондинга со стороны. Эти вещи обладают большой ценностью, и я не хочу наивно-анархически ими пренебрегать. Просто я думаю, что социология знания как исследовательский проект зачастую может обойтись и без этого.
Да, можно горевать, что подобный проект вынужден постоянно изобретать себя заново, как велосипед без одной запчасти, каждый раз так толком и не поехав. Но можно заметить и положительный момент: после увядания в одном месте и времени он возрождается где-то вновь. Конкретная институционализация может заглохнуть по контингентному набору причин, как это было в Веймарской республике из-за эмиграции Маннгейма, в постголлистской Франции из-за конфликта Бурдье с учениками или сейчас в англоязычной академии из-за общего институционального кризиса не только социологии и университета как такового. Но сама идея неубиваема.
Я думаю, что это связано с уникальным сочетанием: а) унаследованной от философии систематической критической позиции к любому знанию о человеке; б) интереса к накоплению социальных фактов о среде интеллектуалов, экспертов и т.п., который ближе к позитивным дисциплинам вроде истории или антропологии. На стыке этих двух, на первый взгляд противоположных, интеллектуальных габитусов проект запускается вновь и вновь. Почему-то нахожу в этой мысли утешение в наше тревожное время.
Нет воли писать ничего академического. Последние дни все мысли о том, как Никола Йокич эпически развалился в плей-офф. Совершенно горько было наблюдать, как его накрывают даже скамеечники Миннесоты. Говорят, чемпионское окно закрыто...
Читать полностью…
После большого перерыва возобновляю жанр стримов с подписчиками. Чуть-чуть расскажу о том, что со мной произошло за последние несколько месяцев, а потом отвечу на любые ваши вопросы в комментариях и чате. Хотите про будущий курс (может, кто-то до сих взвешивает свое участие), хотите про прогнозы на плей-офф ЧМ, хотите – про что интересно лично вам. Короче, приходите ненапряжно позависать во вторник в 21 по МСК!
https://www.youtube.com/live/um94APc28_8?si=-UZ1yYOPWB7BTMf4
Съездили с женой в Сан-Хосе на чужой футбольный праздник. В центре обнаружили множество хорошо так поддатых австралийцев. Парагвайцев было намного меньше, хотя их по-братски подменяли мексиканцы, которые в итоге оккупировали все местные бары, где показывали матч Австралии и Парагвая. В итоге мы пошли с американцами в фан-зону смотреть США–Турция. Не прогадали: перестрелка получилась отличная. Американские фанаты смешно радовались любому касанию Пулишича. Короче, норм атмосфера, хотя для меня Казань-2018 уже вряд ли что-то затмит.
Читать полностью…
Забавно, что реабилитированный после смерти Сталина патриарх ИМЭМО Евген Варга был частым участником легендарного Воскресного кружка в Будапеште еще до начала Первой мировой войны. А это означает, что между Карлом Маннгеймом и Евгением Примаковым было всего два рукопожатия!
Читать полностью…
Немного воспоминаний, часть вторая
В 2021 году социологический факультет ЕУСПб наконец-то освободился из ужасающей тюрьмы народов, которой был ПНиС, и новый декан Ника Костенко решила увеличить штат за счет новых молодых преподавателей. Ура-ура, одна из вакансий досталась мне, и я стал ассистентом Михаила Соколова, что позволило мне еще раз перечитать основные работы классиков и убедиться, что социология знания играет в проектах многих из них большую роль. Как раз по моей инициативе курс Михаила по теории был расширен за счет «Немецкой идеологии» Маркса и Энгельса и «Идеологии и утопии» Маннгейма.
Также примерно в это время я стал много обсуждать свои замыслы с аспирантами-ровесниками. Благодаря Марии Меньшиковой из НИУ ВШЭ, которая занималась социологией советской философии, и Сергею Машукову из ЕУСПб, который пытался применять примерно такой же анализ к постсоветским политологам, я понял, что я не идиот. Вопрос фрагментарности и разрозненности SSSH беспокоит не только меня! В то же время Антон Сюткин и Артем Серебряков с философской программы «Стасиса» начали меня троллить, что я, по сути, пытаюсь заниматься эпистемологией наук о духе, ничего про нее не зная. Так к моему списку литературы добавились Кант, Гегель, Адорно, Хабермас и прочие сумрачные германские гении. Философы думали, что убьют меня, но я сделался только сильнее, лол.
На одном моем выступлении на научном семинаре директор STS-центра Ольга Бычкова сказала, что раз уж я накопил так много материала по разным подходам, то логично сделать все это главной темой диссертации. Я сначала колебался, потому что параллельно собрал уже достаточно много устной истории у сотрудников постсоветских центров и мне было жалко ее забрасывать, но в итоге согласился. Благодаря Ольге я прочитал короткий спецкурс для социологической и STS-программы, где впервые серьезно противопоставил весь дискурс SSSH более известному дискурсу STS, а примерно в это же время мы с Сергеем вместе сделали онлайн-курс, в котором разобрали главные проблемы SSSH. Диссертация была так близка...
Никакую диссертацию я, конечно, не написал, а написал заявление на уход из аспирантуры Вышки, а контракт в Европейском решил не продлевать. Началась эпоха онлайн-репетиторства и онлайн-преподавания, а также переездов из страны в страну. Гора записок и выписок про Маннгейма, Бурдье и Эбботта лежала на компьютере до конца прошлого года, когда я решил, что оставлять все так нельзя и нужно написать что-то вроде учебника. Вот уже полгода я его пишу, хотя до завершения, пожалуй, еще далеко...
Эпоха онлайн-репетиторства и онлайн-преподавания в моей жизни, к счастью, заканчивается. Надеюсь, что с осени меня ждет новая работа, которая в итоге приведет меня к другой диссертации – уже о советских востоковедах. Но мне захотелось попрощаться как следует и обсудить в формате курса с вами то то, что когда-нибудь должно стать учебником. Фактически мы будем обсуждать проекты двух его частей: две главы из первой и четыре главы из второй. Фух, кажется, это пока вся история моих отношений с социологией знания! Но это пока!
Лабиринтами рефлексивности
Сразу оговорюсь о том, чего в будущем курсе не будет. Очень жаль, но придется почти полностью пройти мимо французской линии предшественников от Конта и Дюркгейма до Мосса и Леви-Стросса. Но программу надо было сокращать. Если пытаться охватить все важные сюжеты, то до собственно социологии знания мы бы так и не добрались, сто лет топчась в предбаннике. Кроме того, я решил не повторяться и не возвращаться к идеям Эндрю Эбботта, Дональда Маккензи и Моники Краузе. О них я уже подробно рассказывал в цикле лекций для РАНХиГС, который syutkinandgerasimov/videos">доступен в записи.
Итак, первые две лекции будут посвящены интеллектуальной предыстории социологии знания – от классического идеализма до основателей социологии в Германии. Кант или Маркс вряд ли могли предсказать появление этой субдисциплины, но учение первого о категориях разума и теория идеологии второго оказали на нее огромное влияние. Чтобы лишний раз не изобретать велосипед, это надо знать. Последующие четыре встречи сосредоточатся уже на основных современных исследовательских традициях: французском структурализме и теории поля, британской истории науки и анализе научных контроверз, американском сетевом анализе, а также прагматическом повороте в недавних работах исследователей из Канады и Бельгии.
Вы знаете, что я не большой поклонник теории ради теории. Поэтому к каждой лекции будет привязан семинар с разбором конкретного исследования, где соответствующий подход работает на эмпирическом материале. Мы будем читать ярких и сильных авторов, которые, к сожалению, чаще проходят под радарами. Например, статью Иэна Хэкинга о психиатрических классификациях или главу из монографии Юваля Йоная о том, как экономика добилась научного статуса, сопоставимого со статусом физики. Мне кажется, что именно на таких кейсах лучше всего видно, что теория в социологии знания может предложить исследователю. Вот такой амбициозный план!
Вечер вторника посвятим поиску корней социологии знания в немецком идеализме XIX века и одновременно спору о ее эмансипации в XX веке. Подключайтесь к нам с легендарным Сюткиным в 21 по Москве!
https://youtube.com/live/l3dz1RcnNYA
Что ж, друзья, в опросе более ста человек из вас изъявили желание поучаствовать в курсе, который должен как бы официально проводить меня из социологии в историю. Я понимаю, что многие голосовали скорее из желания меня приободрить, но почему-то уверен, что как минимум одну крепкую группу фанатов рефлексивной социологии на июль и начало августа мы наберем. Я уже сверстал почти весь силлабус: будем обсуждать Гегеля, Маркса, Маннгейма и, конечно, не обойдемся без Бурдье и сетевых теоретиков. Это пока тизер, а официальное объявление о наборе последует через неделю. Stay tuned.
Читать полностью…
Новая книга📚
Друзья, хочу сообщить радостную новость. На сайте издательства «Нестор-история» появилась возможность оформить предзаказ на мою новую книгу «Национальная программа В.И. Ленина. От мельницы к фабрике наций».
Ранее я уже сообщал, что книга издается через предзаказ. Это означает, что для выхода в печать необходимо оформить предзаказ на 150 экземпляров книги. Срок: май – август 2026 года.
Цена книги кусается, но, увы, от автора здесь мало что зависит. Как только будет набрано необходимое число предзаказов, книга будет напечатана и читатели получат свои экземпляры.
Понимаю, что не все готовы ждать пару месяцев, но иначе никак. Надеюсь на вашу поддержку. Поспособствовать изданию книги можно не только покупкой, но и через репост данной записи. Заранее благодарю всех!
Ссылка на предзаказ
Спектры марксизма
После очередного раунда эпистолярных дискуссий с товарищем Сюткиным я решил ответить сам себе на вопрос: почему я уважаю многих еретических марксистских мыслителей от Ульяновского до Валлерстайна, даже когда не согласен с их радикализмом? А вот политически умеренные ортодоксы, которые предлагают снова собрать кружок и перечитать полное собрание сочинений, вызывают только скуку или раздражение.
Ответ, возможно, покажется вам упрощающим, но он честный. Моя главная проблема с мейнстримом исторического материализма в том, что он много интересуется преобразованием человеком природы, но почти не разбирает... социальность человека. Проще говоря, проблема в отсутствии там серьезной социологии. (На уровне диамата аналогом этого же является подмена отношений между двумя и более субъектами отношением между субъектом и объектом, но там пусть Антон разбирается сам.)
Первая волна исторического материализма – аутическая инженерно-менеджериальная – была создана на основании поздних идей Маркса теоретиками Второго интернационала от Энгельса до Ленина. Она исходила из первенства объективных законов природы и процесса их освоения человечеством. Производство понималось как эффективное использование природных богатств. На ранних этапах истории люди плохо понимали природу, технологии были примитивными, а разделение труда почти отсутствовало. Отсюда и конфликты! Но постепенно производительность труда растет, а количество переходит в качество. Нужна только мелочь – все это рационально организовать, и ледники растают настанет социализм!
Проблема в том, что развитие технологий и разделения труда не создало никакого гомогенного рабочего класса. Наоборот, с ростом мир-системы капитализма внутри нее увеличивалось количество стейкхолдеров. Это и разные фракции рабочего класса ядра: синие воротнички, белые, розовые. Это и трудовые классы периферии, среди которых были безземельные крестьяне, крепостные и даже рабы. Это и женщины, занятые в неоплаченном труде. Их интересы не так то просто согласовать! Вместо размышлений над этим действительно важным вопросом было решено принуждать массы к плану. Так инженерно-менеджериальная волна не смогла ни побороть закон ножниц, который покончил с НЭПом, ни создать вменяемой концепции государства.
Вторая волна истмата появилась как ответ на эти неудачи. Послевоенное поколение перечитало раннего Маркса (иногда Лукача или Люксембург) и пришло к еще менее социологическому шизофреническому художественно-писательскому толкованию. Преобразование природы по-прежнему остается ключом, но понимается уже как свободное творчество, которое нельзя ничем сдерживать. Законы природы, может и существуют, но человек априори выше этого. Любой план свыше объявляется насилием, а ставка делается на штурмовщину и спонтанность. Вот как в Китае!
Проблема тут в наивном отождествлении материальных благ с символическими. Искусство в реальности – не свободное творчество, а элитарное социальное поле. Более того, социальность там ультраконфликтна и абсолютизирует стремление к уникальности и неповторимости. Перенос этой логики в экономику и политику не ведет ни к чему хорошему. Поэтому вторая волна быстро скатилась к диссидентским срачам о том, у кого глубже ОБВМ, а затем просто абсорбировалась неолиберализмом, который как раз предлагал якобы креативные ответы на проблемы развитого индустриального общества.
При всех расхождениях я согласен с товарищем Сюткиным в двух вещах. Во-первых, теоретические тупики марксизма не означают тупика социал-демократии. Как раз главные результаты в теории и практике появлялись вне ортодоксии. Мне, например, интереснее международные дебаты 1950-1970-х гг. о догоняющем развитии или перераспределении, но внимание Антона ко всей среде российского народничества XIX века тоже вполне законно. Во-вторых, теория не может быть подражанием ни естественным наукам, ни искусству. Мне кажется, она состоит в рациональном подходе к конфликтам между субъектами. Антон, вероятно, назовет это этикой и отнесет к философии, но мне ближе зонтичный термин «общественные науки».
Стратегически-реляционная графомания
Читали ли вы когда-нибудь работу какого-нибудь сотрудника кафедры конфликтологии (бывшей кафедры научного коммунизма)? Вот этот узнаваемый стиль: неймдроппинг, обилие неологизмов, какие-то бесконечно ветвящиеся классификации, которые ни к чему не ведут. При этом все подается с огромным апломбом: обязательно заявка на окончательный синтез всех общественных наук сразу. Правда, почему-то почти без эмпирических и логических доказательств, а иногда и вообще без какой-либо аргументации. Чистое мышление, как выражаются щедровитяне.
Я совершенно не ожидал обнаружить все это в книге, как мне казалось, модного британского социологического теоретика Боба Джессопа «Государство». Слушайте, это просто невозможно читать. В какой-то момент я сдался. У разных современных постструктуралистов (при всех вопросам к ним) есть хотя бы претензия на изящный стиль, а у Джессопа нет даже этого. В итоге получаем скучнейшие и банальнейшие рассуждения про «многомерный анализ социопространственности» и «стратегически-реляционный подход». Господи, кто вообще дал ему печатную машинку?
Но нет худа без добра! Хорошую новую книгу по теории государства я все-таки нашел, но у другого, ранее совершенно неизвестного мне автора. И там действительно есть что читать и о чем думать. Возможно, чуть позже сделаю на нее мини-обзор.
Мастерская исследования ценностей ЛШ открывает набор!
В этом сезоне полевая исследовательская школа для студентов посвящена феномену традиции и близким категориям — ритуал, обычай, привычка, норма — и их бытованию в современном мире в сравнительной перспективе социальных наук.
Мы наблюдаем взлет интереса к традиции в широком смысле — локальности, народной крестьянской культуре, новой сельскости, наследию. Как традиция возникает, меняется, откуда черпает свои силы в разных социальных, культурных контекстах? Как, с помощью чего эмпирически исследовать традицию?
Школа включает три блока — учебный, подготовка к полю и работа в поле. На школе будут ведущие российские исследователи — Рогозин, Варшавер, Сивков, Верховцев и многие другие.
Студенты придумают собственные идеи исследований и воплотят их на практике. Лучшие работы будут опубликованы в тематическом номере "Путей России"
Место: д. Прислон, Тверская область
Даты: 18 июля – 2 августа
Дедлайн: 1 июня (включительно)
Подробности и подача заявок — тут
СССР без сталинизма?
Читая воспоминания и публицистику разных советских обществоведов – как официозных, так и диссидентствующих, – постоянно соблазняюсь поиграть в их любимую игру: альтернативную историю СССР без появления Сталина. Однако, если уж играть серьезно, то, как мне кажется, важно избежать популярных крайностей: как антисоветской оруэлловщины, где ворота ГУЛАГа открываются вместе с первым залпом «Авроры», так и левого фэнтези, где истинный лидер с всепобеждающей диалектикой быстро приводит всех к торжеству мировой революции.
Центральная политическая проблема РКП(б) в 1920-х гг., на мой взгляд, была такой. Во-первых, после окончания Гражданской войны очень разные течения внутри партии уже нельзя было собрать вокруг одного красного флага. Слишком разные люди и идеи стремились к лидерству. Во-вторых, численность партии резко росла из-за необходимости в новых кадрах. Оба процесса усиливали друг друга и вели к фракционности. Принцип демократического централизма все больше становился фикцией. Мне кажется, перезагрузка партии без фигуры главного эффективного менеджера могло пойти только по двум сценариям.
Во-первых, какой-нибудь харизматический лидер захватывает дискурсивную инициативу и умело направляет молодые кадры против своих противников, постепенно отлучая последних от руководства. Партаппарат перестает расти. Вместо него создаются многочисленные комсомольские организации, из которых в партию берут только проверенных. Возможно, часть самоуправления даже возвращается советам на местах. Мне кажется, вариант рабочий (pun unintended). Можно даже проявить щедрость и представить, что чистки в этом сценарии будут не такими систематическими, а скорее ритуальными вспышками: выпиливание альпенштоком тут, забивание камнями там.
Минусы: в таком случае вам придется забыть про индустриализацию, победу над голодом в деревне, массовое образование – в общем, про все скучные институциональные вещи, которые невозможно провернуть без дисциплинированной номенклатуры. Окраины бывшей империи вы тоже так никогда не соберете: они будут поделены между феодальными варлордами, националистами и соседними державами. Но есть и плюсы: за счет поддержания романтического революционного духа у вас сохранится огромное идеологическое влияние на мировое социалистическое движение. Возможно, товарищи из Турина или Вены даже будут делиться с вами валютой и технологиями, которые вы, скорее всего, потратите на очередные массовые кампании по уничтожению воробьев.
Во-вторых, возможен новый раскол партии на два примерно равносильных крыла. Скажем, на Коммунистическую партию (россиян) и Российскую партию (коммунистов). У каждой появляется своя база поддержки, своя низовая организация, своя программа и т.п. Здесь я уже не могу проявить достаточной щедрости и поверить, что они сумеют избежать новой крайне кровавой гражданской войны, а вслед за партийным расколом не расколется и территория молодого государства. Например, на Союз Советских Социалистических Республик со столицей в Рыковограде (бывшем Петрограде) и Волго-Уральскую Народную Демократическую республику со столицей в Краснодаре (бывшем Екатеринбурге).
Плюсы: в результате нового витка военной мобилизации, возможно, удастся успешнее удержать окраины бывшей империи с их природными и демографическими ресурсами. Хотя для этого придется дать огромные уступки локальным акторам. Возможно, где-то вернуть буржуазный парламентаризм или хотя бы частично реставрировать частную собственность в деревне. Минусы: никакого престижа центра мировой революции вам больше не видать. В самом деле, каким доктринальным авторитетом может обладать расколовшаяся партия, да еще и прагматически уступающая контрреволюции? Глобальную холодную войну тогда ведут коричневый Вашингтон и красный Берлин. А вам остается либо выбирать между их блоками, либо строить собственное Неприсоединение вместе с Каиром и Пекином.
Думаю, многие знают легендарную фотографию Сталина с бурятской девочкой Энгельсиной, известную в народе под названием «Спасибо товарищу Сталину за счастливое детство!». Возможно, кому-то известна и трагическая судьба родителей девочки – четы Маркизовых, – которых репрессировали и расстреляли. Но знали ли вы, что Энгельсина выросла, защитила диссертацию по истории Камбоджи в Институте востоковедения и затем проработала там до конца жизни? Кстати, ее муж, востоковед Марат Чешков тоже успел посидеть в лагере, а потом, возможно, первым познакомил советского читателя с работами Самира Амина. Да, мир-система теснее, чем кажется.
Читать полностью…
Друзья, прежде чем окончательно и полностью погрузиться в перипетии глобальной холодной войны этой осенью я хочу как следует попрощаться с преподаванием социологии и собрать последний онлайн-курс. One last ride, как говорил великий мыслитель Доминик Торетто. Вот набрасываю сейчас, что это могло бы быть. Самый логичный вариант – сделать курс обсуждением величайших имен и текстов в социологии знания. Тех самых, про которых я сейчас пишу. По времени не раньше, но и не позже июля.
Читать полностью…
Ошибка выжившего
Есть такой миф, что чуть ли не все немецкоязычные интеллектуалы из Германии и Австрии после прихода нацистов к власти благополучно перебрались в Британию и США, где продолжили свои изыскания в социологии, философии и истории. Мол, они сохранили лучшее из великой культуры, которое мы до сих пор обсуждаем.
Конечно, это заблуждение – типичная ошибка выжившего, как сказали бы статистики. Причем не метафорически, а буквально. Да, были такие люди, как Бендикс, Моргентау или Канторович, которые стали звездами на новом месте. Однако очень многие не смогли никуда перебраться и ушли из жизни при различных обстоятельствах. Беньямин – самый известный пример, но он к моменту смерти успел уже многое написать. Другие так и не успели прийти к чему-то завершенному. Мы практически ничего не знаем о массе молодых ученых этого потерянного поколения.
Кто-то добрался до чужого берега, но вынужден был жить в крайне прекарных условиях. Например, один из предшественников современных STS Эдгар Цильсель нашел работу в скромном технологическом колледже в Окленде, где страдал от изоляции от бывших коллег и политических соратников. В итоге он покончил с собой и был похоронен недалеко от того места, где я сейчас живу. Ганс Герт не нашел академической работы вообще и подрабатывал переводами с немецкого. Многие тексты интеллектуальной классики, которые он представил американскому читателю, до сих пор входят в университетские силлабусы. Однако почти два десятилетия жизни Герта с карьерной точки зрения были растрачены. Вскоре после победы союзников, так и не закрепившись на новом месте, он вернулся в Германию.
Мой любимый Карл Маннгейм оказался где-то посередине между звездностью и забвением. С одной стороны, ему удалось получить долгосрочный контракт в Лондонской школе экономики. С другой, это было место не на факультете социологии, а на факультете образования; да еще и лекторская позиция, а не профессорская. Это означало большую преподавательскую нагрузку по чуждым предметам и мало времени на исследования. В итоге у него есть лишь одна крупная книга лондонского периода – «Общество в эпоху преобразования». И это уже не столько социология знания, сколько политическая философия, где он обосновывает необходимость масштабного социального государства как средства предотвращения фашизма.
Сразу после войны Маннгейму все-таки улыбнулась фортуна: появились предложения о повышении в Лондонской школе и одновременно пост культурного советника при создававшемся тогда ЮНЕСКО. Однако ни одним из этих офферов он не воспользовался и умер в 1947 году. Социологию знания пришлось переизобретать другим людям и в других обстоятельствах гораздо позже.