7879
Канал @theghostagainstthemachine о советском востоковедении в контексте социологии знания и истории холодной войны.
Учиться философствовать заново
Весной и летом мне повезло иметь довольно много свободного времени (особенно в палате, аххаха). Благодаря этому удалось проработать (а где-то хотя бы пролистать) много классических и современных философских текстов. Быть философом выходного дня было продуктивно сразу по трем направлениям. Увы, осень для меня уже фактически наступила и надо разгребать кучу необходимой работы, а потом и учебы. Конца этому не видно. Так что здесь я поделюсь сумбурным отчетом, который, я уверен, когда-нибудь перечитаю, вспомню и двинусь дальше. Почти как Пуанкаре рекомендовал, что делать, когда проблема не решается.
Во-первых, упорной была борьба за мою голову, которую уже много лет оккупировала структуралистская социология в виде Бурдье, Эббота, Краузе и многоголовой гидры сетевых теоретиков (в социологии знания главный из них – это, пожалуй, Рэндалл Коллинз). Не то чтобы структуралисты – это плохой коллективный царь в моей голове. Но я никак не мог найти действительно мощных критиков под стать им. Ну знаете, таких критиков, чтобы обсуждали, но подчинялись. Наконец-то с Камиком, Маккензи и, главное, Яном Хакингом мне удалось найти действительно мощную конструктивистскую оппозицию им, благодаря которой структурализм перестал быть для меня догмой. Есть ли у меня какой-то синтез из структурализма и конструктивизма? Пока нет. Но я двигаюсь к этому!
Во-вторых, у меня была некоторая эрудиция в эпистемологии, но не было собственных ставок. Да и не мог я найти современных авторов, которые по-настоящему проговорили бы ясно то, что я и сам давно думал, но не мог найти точных слов (помните вот эти расплывчатые телеги про познание общества изнутри самого общества?). Мощнейшим откровением для меня стала Стэнфордская школа эпистемологии с ее программой плюралистического реализма. Такой замечательный мэтч с духом социологии знания! Пока я поверхностно разобрался в их идеях за пределами главных работ Хакинга. Во многом потому, что их общая платформа плюрализма выражается в совершенно разных стилях: Картрайт не стесняется несколько провокационно называть себя социалистической позитивисткой; Годфри-Смит заигрывает с модой на новый материализм через философию сознания осьминога; Дюпре – это такой Кассирер, только сегодня; Галисон вообще отказывается делать систематическую философию, а просто пишет интеллектуальную историю разных наук (в соавторстве с Лоррейн Дастон, но не только!). Вот на этой платформе я когда-нибудь еще оттопчусь, а потом оттолкнусь от нее к осмыслению границы социального и реального.
В-третьих, раньше у меня была и фрагментарная эрудиция в эстетике. Вообще, я очень давно понимал, что для социологии знания эстетика, конечно, не сравнится с эпистемологией по важности, но все равно где-то right at the very-very top. Но даже начитанности мне отчаянно не хватало. Моя жена давно обучила меня русскому формализму. Ну и что-то у Канта, Гегеля и Башляра об эстетике я относительно внимательно читал. За последнее время мне удалось все это свести одно с другим для начала (спасибо ИИ-чатам, которые прочитали много моих шизовых интерпретаций Шостаковича и праймовой Метлы!). Но пока я только подступил к понимаю того, что социальное активно граничит с воображаемым не меньше, чем с реальным. Тоже запомню, а продумаю потом!
Отрицающий Пуанкаре + утверждающий Магун, часть первая
Анри Пуанкаре и Артемий Магун, разделенные социальным пространством-временем, а значит и философскими габитусами, совершенно удивительным образом схожи в постановке своих проблем и предложении их решения. Общая проблема: как примирить в эпистемологии трансцендентальный метод Канта и диалектический метод Гегеля? Как совместить рассмотрение условий существования нашего знания с рассмотрением его постоянного изменения? Общий для них способ: сначала увидеть эту проблему как выражение фундаментальной способности нашего разума: арифметики!
Пуанкаре начинает копать туннель с неокантианских позиций. Однако он упрекает Канта в том, что тот чересчур доверяет трансцендентальным формам, категориям и формальной логике. Формы и категории важны в познании, но в истории математики они не единожды менялись из-за груза противоречий. Например, аксиомы евклидовой геометрии о пространстве ушли в прошлое. Николай Лобачевский предложил совсем другие конвенции вместо них – более универсально удобные. Формальная логика тоже важна, но она отлично работает только внутри сложившихся конвенций о формах и категориях, но не может вывести нас за их пределы. Как же быть?
Основой чистого разума для Пуанкаре является интуиция о бесконечности реальности в сравнении с нашим конечным знанием о реальности. В чем эта комплексная интуиция наиболее просто может быть выражена? В способности каждого к индукции в арифметике. Допустим, у нас есть одно утверждение о реальности. Но мы можем добавить к нему другое утверждение (1+1=2). Потом третье (1+1+1=3). Четвертое… (1+1+1+1=4) Ряд чисел бесконечен. Значит, и утверждения о реальности потенциально бесконечны! Упрощая: мы никогда не узнаем реальность как таковую, но мы можем все больше приближать структуру наших конвенций к математической структуре реальности. Все благодаря интуиции, которая объединяет наш разум и тотальность реальности.
Магун же взрывает динамитом гору навстречу Пуанкаре. По сути, он пытается передать позднего метафизического Гегеля через более аналитический язык Канта. Магун проницательно замечает, как Кант в ранних работах сам любил прямо проводить аналогии философии с арифметикой. Однако, вопреки критике Пуанкаре, сам Кант хорошо понимал, что числовая ось имеет два противоположных направления. Если у нас есть утверждение (1), у него есть арифметическая противоположность (–1). Отсюда берется и язык диалектики! Числовая ось еще со времен своего апгрейда в средневековой Индии бесконечно тянется в две стороны: не только у 1 есть –1, но и у 2 есть –2, у 3 – противоположное ему –3… Каждое из чисел отчасти определяется своей противоположностью. Кроме 0, конечно. Что есть небытие на языке арифметики.
Пришло в голову, что среди большевиков было два ныне почти забытых мыслителя, которые по стандартам своего времени были оригинальны на мировом уровне. Философия Александра Богданова, по сути, почти на десять лет опередила повестку левого фланга Венского кружка (Нейрата, Цильселя и др.), которая включала не только абстрактную эпистемологию, но и теорию социальной организации наук и технологий. Николай Бухарин был, наверное, не таким мощным экономистом, но вполне был на уровне неомарксистского круга польских теоретиков типа Гроссмана и Калецкого в своем интуитивном понимании управления хозяйством, что в чем-то предвосхитило самого Кейнса. Конечно, у Ленина было куда более новаторское понимание партийного и государственного строительства, вытекавшее из его натуры политического животного, но его познания в естествознании и экономике были ну просто тупо поверхностными и вторичными. И очень жаль, что в Богданове он видел исключительно заклятого соперника, а к Бухарину относился снисходительно и покровительственно. Это не было единственной причиной сливания их идей из канона советского обществознания. Но точно помогло.
Читать полностью…
Кванты, темная материя и Гегель
Существует два автора, которые максимально четко описали связь между эпистемологией социальных наук и необходимостью заниматься социологией носителей знания. Это Ян Хэкинг и Пьер Бурдье. Интересно, что они оба вполне эксплицитно опираются на прямые аналогии между естествознанием и обществознанием. Однако каждый апеллирует к интуициям совершенно разных уровней физического описания. Давайте разберем эту разницу.
Ранний Хэкинг детально разбирает эффект наблюдателя – парадокс, когда экспериментатору с квантовым миром необходимо изучить одну из элементарных частиц. Возьмем электрон. В отличие от изучения соразмерных нам объектов каждая попытка подсветить электрон фотоном пушит его. В результате меняются и скорость электрона, и его местоположение. То есть мы не можем изучить частицы-в-себе, не изменяя их базовые параметры. Весь квантовый мир полон этими парадоксами связи между измерениями и состояниями.
В более поздних работах по истории социальных наук, Хэкинг усложняет описание эпистемологического препятствия для любого исследования людей. Давайте представим, что люди – это как бы электроны. Однако очень странные электроны, которые в какой-то момент узнают, что за ними наблюдают. Объекты становятся субъектами. Как они будут реагировать? Это совершенно непредсказуемо. Одни будут считать, что помогут психологам, если сами будут диагностировать себе модные расстройства, а на самом деле будут провоцировать эпидемии аутизма или СДВГ. Другие ради своего заработка будут использовать модели, разработанные финансовыми экономистами, но тем самым разрушать трансакции на рынке. Повторю центральный образ Хэкинга: естествознание – это пинание мяча в стену. Обществознание – игра в вышибалу, где соперники то убегают, то притворяются, то даже пытаются тебя покалечить.
Совсем иное препятствие важно для Бурдье – макрофизическое. Гравитационная линза – это ситуация, когда между астрономом и звездой расположен сверхмассивный объект. Например, черная дыра, скопление темной материи, огромная галактика и т.п. Любое такое сверхмассивное тело искривляет пространство-время, меняя траекторию света интересующей нас звезды. Некоторые звезды из-за этого едва видимы. Другую мы можем наблюдать в двух, трех, четырех разных точках на небосклоне! Но понять, что это одна и та же звезда, бывает крайне трудно. Это все настолько неотъемлемое свойство гравитации, что для астронома приходится постоянно пересчитывать модель распределения масс между собой и звездой, чтобы математически учесть всю структуру искривления пространства-времени.
Бурдье не переносит аналогию природы на общество бездумно. Если для изучения далекой звезды нам достаточно учесть влияние гравитационной линзы, то в социальных науках помехи находятся на уровне наших базовых категорий. Мировой капитализм – это как бы огромные скопления темной материи. Университетские системы – скопления галактик. Субъекты оказываются их объектами. Чекнуть, как социальные поля искривляют классификации, нечеловечески сложно. Вносить поправки в модель – еще сложнее. Mutatis mutandis, естествознание – это игра профессионала на настроенной электрогитаре. Обществознание – это игра новичка на электрогитаре, когда в соседней комнате поставили создающий фон трансформатор. Но ученику этого никто не сказал.
Вместо эпилога: один из самых принципиальных споров между мной и товарищем Сюткиным почти весь последний год заключался в том, насколько гегелевская диалектика является полезным приемом социального познания (к чему склоняюсь я), а насколько – неотъемлемой частью устройства Вселенной на всех уровнях (к чему склоняется Антон). Гегельянизированное кантианство против гегельянизированного шеллингианства. Кто же из нас прав? Да Абсолют его знает!
Хорошо темперированный социологизм
Погрузившись в разбор научных войн 1990-х гг., я пришел к выводу, что важно четко артикулировать миссию социологии знания. Она может объяснять через конфигурации социальных отношений байесы (которые часто оказываются не просто багами, но и фичами) носителей знания и помогать их преодолевать. Но она не может исчерпывающе объяснить структуру самого знания. Реальность служит стенкой, в которую носители знания постоянно пинают свой мяч. Он может отскочить в самые разные стороны, и траекторию этого отскока социологизм учесть не может, да и не должен.
Да, социальная реальность ограничивает общественные науки слабее, чем материальная реальность ограничивает естественные. Но все-таки тоже ограничивает. Поэтому здесь лучше говорить не о пинании мяча в бетонную стену, а о попытке попасть мячом в человека, который постоянно от него уворачивается. Социальное познание всегда отчасти парасоциально!
Однако мне пришла в голову и другая шальная философская мысль, навеянная поздним Башляром. Социологизм может объяснить конфигурации социальных отношений, которые создают возможность появления новых приемов, новых эвристик, новых стилей мышления. Но он тоже не может исчерпывающе объяснить их источник. Большой вклад в нее вносит активное воображение социальных агентов. Они способны представить то, чего нет ни в материальной, ни в социальной реальности, а затем воспользоваться сложившейся конъюнктурой и реализовать это.
Получается такая триада: реальное – социальное – воображаемое. Для меня социальное все равно остается самым важным, потому что именно оно закрепляет коллективные практики отношения к реальному и воображаемому. Именно на его уровне решается, какие приемы будут переданы новым поколениям носителей знания, а какие отправятся на свалку истории. Словом, хорошо темперированный социологизм не должен заглушать реальное и воображаемое. Но именно социальное задает строй их совместного звучания. Именно здесь пролегают границы объяснения и обобщения.
Ранний Ян Хэкинг ожесточенно критиковал релятивизм, отстаивая реализм природы вне наблюдателя. Однако со временем Фуко сломал его и Хэкинг признал, что реализм невозможно отстоять без изучения того, как в истории и обществе формируются стили мышления ученых. Дональд Маккензи же начинал с марксиствующей позиции: истины определяются интересами классов. Но потом принял идею, что социология знания может только «очеловечивать» науку, но не разоблачать ее. В 2000-х гг. оба сошлись на идее уникальности социальных наук, где субъекты непредсказуемо меняют объекты. Для первого это описывалось эффектом петли (на примере психологии), для второго – контрперформативностью (на примере экономики). Вот такой хорошо темперированный социологизм – пожалуй, самое важное, что SSSH может вынести из научных войн вокруг STS.
Читать полностью…
В понедельник в 21 по МСК товарищ Сюткин будет спорить с Есениным русской философии: нужно ли сражаться за Абсолют или лучше просто ненапряжно чиллить. А я буду модерировать мероприятие. Ждем ваших вопросов!
https://youtube.com/live/QqIzj6SVh4Y
После подозрения
Ранее у меня уже сложилось два основных аргумента против наивно-позитивистского уравнивания общественнонаучного и естественнонаучного познания, которое чаще встречается в аналитической традиции философии. Если очень упростить, то количественный контраргумент заключается в том, что люди намного сложнее природных феноменов, а значит, у любой теоретической или методологической перспективы всегда будут слепые пятна. Качественный же аргумент состоит в том, что люди объясняются другими людьми, а значит, между субъектами и объектами потенциально возникает множество странных петель по Хофштадтеру.
Другой фронт – это полемика с континентальной традицией в современной философии. Хотя позиций внутри нее довольно много, ее мейнстрим обычно движется в направлении, прямо противоположном аналитической традиции. Научный рационализм объявляется заклятым врагом. Мол, любое рациональное объяснение и обобщение людей приводит к репрессиям. Следовательно, нужно поставить все фишки на темную триаду: художественную критику, политический активизм, а в финале – вообще на богословие. Фуко, которого я очень люблю и уважаю, – пример философа, который ходит по тонкому льду. Поклонники Шмитта, Агамбена, Милбанка уже открыто серфят на темных вайбах, которые якобы освобождают дух.
Один из возможных способов полемики – объективация философов в духе Пьера Бурдье или Мишель Ламонт. Ход здесь симметричен: если континентальные философы любят сводить научный рационализм к той или иной форме репрессивной власти, то можно заметить, что философские факультеты, интеллектуальные издательства, интернет-медиа и прочее – это такая же инфраструктура со своими капиталами. Никакой полной свободы у агентов философского поля нет. Они тоже подчиняются правилам игры, которые либо хотят скрыть, либо сами не вполне понимают.
Однако мне кажется, что этого недостаточно. Такой обмен уколами между обществоведами и философами приводит лишь к патовой ситуации взаимных обвинений. Потом обвинения превращаются в непроговоренные обиды. Затем – во взаимное игнорирование. Как сказал коллега Иншаков, для уважительной дискуссии нужен взаимный добрый дух. Возможно, обсуждение критического проекта Фуко – одна из тем, способных объединить социологов знания и тех континентальных философов, которые все-таки не готовы полностью выбрасывать науку о человеке.
Привет, коллеги! Спасибо большое всем, кто писал мне и интересовался моим здоровьем. Я был очень тронут вашим вниманием и поддержкой! Докладываю: мне очень повезло. Уже через два часа после того, как у меня пропали речь и память, врачи обнаружили тромб и сразу же его удалили. Сегодня мне установили монитор сердечного ритма, с которым я буду ходить несколько недель. Если обследование не выявит аритмию, мне назначат операцию по закрытию овального окна в сердце.
Читать полностью…
Открытый секрет Мертона
Если меня спросить, какое общепринятое место в социологии на самом деле является булшитом, то я отвечу вот что. Представление о том, что подход Роберта Мертона подразумевает изучение только устройства институтов науки, но не самого научного знания, – просто пребольшая ложь. По разным причинам она была выгодна и самому Мертону как солидному позитивистскому боссу престижной школы, и его критикам в Европе, которые пытались высмеять американского деда за недостаточный радикализм.
На самом деле большинство ближайших учеников Мертона – Диана Крейн, Николас Маллинз, братья Коулы – на протяжении десятилетий постоянно сравнивали дисциплинарное устройство разных наук, чтобы понять, почему социология отстает от естествознания по устройству коммуникации, системе вознаграждений, производительности и т. д., а в результате производит менее надежное знание. Эта самодиагностика стала для них настоящей обсессией. Интересно, что более молодая поросль американских социологов науки, еще дальше ушедшая от основателя, – Ричард Уитли, Джонатан Тернер и, конечно, Рэндалл Коллинз – унаследовала именно эту проблематику, хотя и давала на нее менее догматичные ответы. Многие из перечисленных людей даже собрали в 1994 году целый круглый стол на тему: «Почему социология – чмоня?»
Конечно, никто из них прямо не признавался, что все это подозрительно противоречиво с точки зрения ортодоксального Мертона. Ну, по крайней мере, того Мертона, который представлен в учебниках через свои ходульные тезисы. Тут дело как? Либо социология – это полноценная наука. Но тогда зачем устанавливать каузальные связи между ее якобы несовершенной дисциплинарной организацией, с одной стороны, и знанием, которое в ней производится, – с другой? Либо социология – это вообще не наука. (Кстати, тогда что это? Какая-то необычная форма литературы?) Тогда сравнение коммуникации, вознаграждений и производительности этого неведомого нечто с аналогами в физике и биологии – это сопоставление километров и килограммов.
Мой ответ: мертоновская социология – это с самого начала социология знания, которая просто стесняется так о себе заявить. Хотя у нее есть чему поучиться и в теории, и, самое главное, в методологическом арсенале. Все-таки несмотря на все противоречия Крейн, Маллинз и остальные сделали огромный шаг в сращивании социологии знания и количественной наукометрии. Про это редко прочитаешь в учебниках, но кое что развернуто в замечательной статье Катерины Губы.
После группового этапа я совершенно искренне собирался притапливать за США. Бегущая и работящая команда без звезд – чем не идеальный андердог? Но после звонка Трампа все положительные эмоции сразу улетучились. Ну нафиг. Вообще, этот президент умудряется буквально любой спортивный ивент превратить в полное дерьмо. Вспомним хотя бы его визит в MSG на третью игру финальной серии. Это все какое-то запредельное рукалицо.
Читать полностью…
Легендарный Сюткин в последнее время много рассуждает про Слабый Абсолют, я предлагаю вернуться к слабой программе в социологии знания, а коллеги из «Поля», кажется, вообще почуяли целый тренд и решили посвятить конференцию слабому повороту!
Читать полностью…
После большого перерыва возобновляю жанр стримов с подписчиками. Чуть-чуть расскажу о том, что со мной произошло за последние несколько месяцев, а потом отвечу на любые ваши вопросы в комментариях и чате. Хотите про будущий курс (может, кто-то до сих взвешивает свое участие), хотите про прогнозы на плей-офф ЧМ, хотите – про что интересно лично вам. Короче, приходите ненапряжно позависать во вторник в 21 по МСК!
https://www.youtube.com/live/um94APc28_8?si=-UZ1yYOPWB7BTMf4
Съездили с женой в Сан-Хосе на чужой футбольный праздник. В центре обнаружили множество хорошо так поддатых австралийцев. Парагвайцев было намного меньше, хотя их по-братски подменяли мексиканцы, которые в итоге оккупировали все местные бары, где показывали матч Австралии и Парагвая. В итоге мы пошли с американцами в фан-зону смотреть США–Турция. Не прогадали: перестрелка получилась отличная. Американские фанаты смешно радовались любому касанию Пулишича. Короче, норм атмосфера, хотя для меня Казань-2018 уже вряд ли что-то затмит.
Читать полностью…
Забавно, что реабилитированный после смерти Сталина патриарх ИМЭМО Евген Варга был частым участником легендарного Воскресного кружка в Будапеште еще до начала Первой мировой войны. А это означает, что между Карлом Маннгеймом и Евгением Примаковым было всего два рукопожатия!
Читать полностью…
Отрицающий Пуанкаре + утверждающий Магун, часть вторая
Образ возрастающего ряда чисел Пуанкаре бессознательно транслирует несколько наивную картину научного прогресса как гладкого и кумулятивного накопления истин. Артемий Магун отлично подрывает эту интуицию. Следуя тем же арифметическим аналогиям, он показывает: целые числа на числовой оси с самого начала заданы как положительные и отрицательные. Когда два отрицающих друг друга утверждения претендуют на статус истины одновременно, мы сталкиваемся с противоречием. Проблемы в науке, увы, не могут решиться простым объявлением обеих сторон противоречия истинными. Артемий прав: взаимоуничтожение противоположных смыслов ведет к стерильному нулю, к ничто, к пустоте.
Но дальше он совершает своего рода дезертирство на эпистемологическом фронте. Только почуяв кризис формальной логики, Артемий бросает свой диалектический динамит и начинает по-постмодернистски пританцовывать. Более конкретно: он нетерпеливо переключается на смешение рандомных образов вроде «суверенного акта», «внутреннего Стикса» и «срубания капусты». Короче говоря, вместо методологической программы мы получаем интеллектуализированный бриколаж из эстетик парижского экзистенциализма и московского концептуализма. Здесь я позволю себе стать «живым человеком» по Магуну и скажу этому недисциплинированному панку свое суверенное «Нет!».
Пожалуй, верное направление нужно искать не в философской теории Пуанкаре, а в его математической практике, где кризисы формальной логики его никогда не пугали. Столкнувшись с тупиком, он каждый раз изобретал совершенно новый способ рассуждения, в котором старая проблема просто переставала быть значимой с новой перспективы. Так, исследуя знаменитую Задачу трех тел, он перестал искать ее решение исключительно в виде явной механической формулы и перешел к качественному исследованию структуры динамики. Так возник один из истоков современной теории хаоса (Эндрю Эбботту – привет!).
Нужно рассуждать о познании в математических аналогиях, но сменить фокус: перейти от арифметики к аналитической геометрии. Чтобы решить проблему, нужно перестать видеть познание как узкую числовую дорожку и осознать его как систему координат. Противоречие на одной оси обычно решается выходом во второе измерение. То, что казалось смертельным столкновением в одномерном мире, в двумерных координатах становится просто вектором с новым направлением. Да, позже мы неизбежно столкнемся с противоречием и там, но уже в трехмерном пространстве противоречия двумерного окажутся лишь частными проекциями.
Я бы рассматривал серьезный познавательный акт не как простой подростковый бунт против правил, а как когнитивный подвиг, который одновременно является и сдвигом: это воображение новой метрики, способной расширить наше видение реальности. Как любит говорить коллега Жихаревич, такая метрика всегда будет «нестабильным синтезом», то есть решением лишь временным. Чтобы рассуждать о прогрессе в познании дальше, нам придется подключить еще и интуицию времени и осознать все это как единое пространство-время. Более того – как социальное пространство-время! Ведь утверждения и отрицания истин – это всегда контроверза между живыми людьми. Но это пока всего лишь моя шизотерика, так что более строго о ней – как-нибудь в другой раз.
Социолог Митя Жихаревич во вторник ворвется к нам на стрим и будет доказывать, что позитивизм – вполне прогрессивная позиция в социальных науках. Возможно, вообще самая прогрессивная! Неужели мне придется объединиться с Сюткиным и защищать наследие немецкой культуры от французской цивилизации? Увидим! А пока задавайте вопросы для эфира!
https://www.youtube.com/live/Qd0BScpCEwc?si=njHdPYJhbj2C1XW3
Политика, теория и Пятая симфония
После нашего занятия о французской школе социологии знания хочется сделать к нему чисто эмоциональный поскриптум. Я глубоко разочарован тем, как сегодня в основном усвоены идеи Пьера Бурдье и Мишеля Фуко. Как в западной академии, так и в постсоветской. Их прочтение сведено к воспроизводству академической индустрии, которая просто тиражирует тексты со словами «габитус» и «паноптикум» как дежурные ритуалы. Особого замысла в этом найти сложно. Хочется только закатить глаза.
А если начинается чуть более серьезное обсуждение их социолого-теоретических взглядов, оно мгновенно редуцируется к политическому базару: were they goodies or baddies? В России вы, вероятнее, встретите тех, кто обвиняет обоих в том, что они просто леваки и смутьяны, а в США – тех, кто считает, что они продались неолиберализму. Такая реакция сигнализирует только об одном: интеллектуальной поверхностности, помноженной на претенциозность. После такого надо сделать глубокий вдох и досчитать до десяти.
Да, несомненно, для Бурдье было важно слыть в прессе популистом, который вписывался за крестьян, госслужащих, розовых воротничков и другие непривилегированные классы, чей голос систематически игнорировали официальные марксисты. Фуко, в свою очередь, тяжело представить без недвусмысленной апологии стигматизированных гомосексуалов и пациентов психиатрических лечебниц. Причем выступал он намного более радикально, чем к этому готовы мейнстримные либералы, мечтавшие просто о приватизации всех личностных проблем.
Я глубоко симпатизирую публичным повесткам обоих (хотя бурдьевистской больше, чем фуколдианской). Однако думаю, что это только один регистр из многих. Или даже лучше сказать так: регистр, который звучит только в сочетании с другими. Каждого из них необходимо воспринимать как целый оркестр, исполняющий Пятую симфонию Шостаковича в зале с хорошей акустикой, а не как уличного музыканта, который горланит «Все идет по плану» под три струны.
Для меня «Воля к знанию» и «Homo Academicus» – это бесконечные книги, которые можно перечитывать фрагментами и находить там все новые и новые отсылки: не только к политике, но к истории, экономике, физике, литературе, философии, богословии... А можно просто сесть и разобраться только в одном мотиве. Например, сосредоточиться на методе и поразиться, на каком недосягаемом ремесленном уровне это сделано. А если попробовать открыть их в оригинале… Mon Dieu! Словом, читать работы этой странной пары можно по-разному. Главное, чтоб серьезно. Вот тогда ваше социологическое воображение разыграется.
Республика интуиции
Кто первым придет к вам в голову среди главных французских мыслителей, пытавшихся понять, как развивается научное знание? Мишель Фуко или Бруно Латур? Пьер Бурдье или Мишель Каллон? Если сильно поднапрячься, то, возможно, вы вспомните Кангилема, а может, даже Элен Мецжер. Однако мало кто вспомнит одного человека, который сотворил весь этот дискурс. Это многостаночный математик и страстный сторонник Третьей республики – Анри Пуанкаре.
Достигнув своего прайма в конце XIX века, Пуанкаре столкнулся с целой серией научных революций. Демонстрируя умение творчески работать с самыми разными новыми направлениями, он заложил основы топологии, теории хаоса и специальной теории относительности. Число новых математических объектов и правил работы с ними все росло, а старые аксиомы переставали действовать. Но как можно было осмыслить эту новизну и множественность? Что можно было противопоставить наивным позитивистам, принимавшими за образец науки классическую механику, которая разваливалась на глазах? И звезде публичной философии Бергсону, предлагавшему не изучать природу, а слиться с потоком ее жизни? Пуанкаре решил не примыкать ни к одной из существовавших философских школ, а создать собственную.
Ответом для него стала комбинация математического культурного капитала с интерпретацией наследия немецкого идеализма (Канта, Гете, Гегеля), с которым его познакомил его зять Эмиль Бутру. Пуанкаре ввел идею конвенции – набора базовых аксиом, позволяющих изучать мир эмпирически. Однако аксиомы – достояние не отдельных индивидов, а всего коллектива ученых, и их пересматривают так же, как национальное собрание может пересмотреть законы государства. Инструментом поиска новых аксиом была интуиция, особенно ощущение бесконечности количества чисел. Цель смены аксиом – прогрессивная гармонизация отношений между элементами знания.
Эпистемология Пуанкаре сегодня может выглядеть неоригинально, но в начале XX века оно стало настоящей интеллектуальной бомбой во Франции. Историки науки стали философствовать, а философы науки полезли в архивы. Первый директор Центра истории науки в Сорбонне и специалист по древнегреческому натурализму Абель Рей стал доказывать Пуанкаре, что научные законы издавна основывались на проверке опытом. Термодинамик и поклонник средневековой схоластики Пьер Дюэм, преподававший в Бордо, был согласен с идеей конвенций, но показывал, что научные теории развивались больше через преемственность аж с творений монахов.
В итоге конвенционализм Пуанкаре стал языком, на котором к 1930-м годам стали так или иначе думать чуть ли не все франкоязычные исследователи науки. Чувство бесконечности как основа научного метода, историзация периодической смены консенсуса, научное сообщество как коллективный субъект, метафоры и аналогии с принятием политических законов... Гастон Башляр и Александр Койре унаследовали эти познавательные приемы еще в студенческие годы, а впоследствии, став профессорами, превратили их в международный бренд – историческую эпистемологию. Но, как говорят в Париже, mais ca, c’est une autre histoire.
Друзья, хочу заочно сказать спасибо всем, кто анонимно или полуанонимно задонатил мне на лечение, но кого я не смог опознать по вашим переводам и лично поблагодарить! Ваши донаты уже помогают мне восстанавливать здоровье и возвращаться к академической работе. Дата операции пока не назначена, но в ближайшее время я смогу закупиться антиагрегантами против новых тромбов и транками против повторяющихся панических атак. Vive la vie!
Читать полностью…
Аутистика и шизотерика
Наш стрим получился очень ненапряжным, душевным и, я бы сказал… терапевтическим даже. Для меня – и в физическом, и в ментальном смысле. Могу работать с документами! Рукопожатие крепкое! Наряду с кучей тем, которые удалось обсудить, мы по ходу дела решили избавиться от устаревшего деления философии на «аналитическую» и «континентальную» и придумать какие-то альтернативные типологии.
Давайте так: разделим современную философию на два полярных стиля мышления: аутистику (неол., от «аутизм» + «схоластика») и шизотерика (неол., от «шизофрения» + «эзотерика»). Сразу отметим, что это характеристика языковых игр. Носителями аутистики как стиля могут быть люди с шизофренией или биполярным расстройством, носителями шизотерики – люди с синдромом Аспергера. Более того, носители обоих стилей в своей массе – совершенно нормальные люди. Т.е. связь между когнитивным устройством мозга и склонностью к определенному философскому габитусу, пожалуй, какая-то есть, но она не детерминирована жестко.
Аутистика – это стиль, который пытается максимально формализировать язык: определить все термины, свести синтаксис к алгоритму и т.п. Однако аутистика доведенная до конца может потенциально скатиться к зацикленности на одних и тех же логических микропроблемах и откладывать чуть ли не все по-настоящему значимые вопросы, касающиеся эстетики, политики и этики. Либо решать их в совершенно наивном и прямолинейном духе.
Шизотерика, наоборот, использует язык максимально суггестивно, пытаясь подключать все больше метафор и метонимий, гипербол и литот, а также других риторических фигур. Опять-таки, художественная фантазия, политический утопизм, немножко spirituality нужны для здорового стиля философствования. Однако в какой-то момент это может стать совершенно неконсистентным бредом, который просто выбрасывает любую логику и любые hard facts.
Социология знания, обращенная к философам, должна быть своеобразной социотерапией. Необходимо чекать у стилей мышления и безжизненную аутистику, и экзальтированную шизотерику. Проблема в том, что разговаривать с двумя типами пациентов нужно по-разному. Аутистиков нужно переиграть в аргументацию и контраргументацию. Хорошие примеры топовых игроков в эту языковую игру – это работы Яна Хэкинга и Мартина Куша.
Шизотериков же нужно переиграть в придумывании более утонченных образов, которые вырвут их из мифологизирующей риторики. Но кого можно назвать примером антишизотерики? Хорошим волнорезом на берегу острова против захлестывающих цунами? С этим сложнее. Пьера Бурдье, пожалуй. Из современных авторов – только Монику Краузе.
Дополняю: если есть какая-то школа, которая помогла мне сформулировать два аргумента о различиях между науками о природе и науками о человеке, – это Стэнфордская школа, которую еще называют Стэнфордской мафией. Обзор ее участников и их основных идей о конфликтах между методами и исторических сдвигах есть здесь. Главным образом, нужно упомянуть Питера Галисона, автора концепции «зоны обмена» между дисциплинами; Нэнси Картрайт, которая реабилитировала философию Отто Нейрата; ну и Яна Хэкинга, который сформулировал проблему петель в науках о человеке.
Читать полностью…
Интеллектуальная карта SSSH
Мне было очень скучно сидеть в палате без дела, поэтому я решил сделать визуализацию поля SSSH (Studies of Social Sciences and Humanities), используя самые доступные для меня данные – рецензии исследователей на монографии своих коллег. Невропотолог только воодушевил меня этим заняться, чтобы потренировать память и письмо. После удаления некоторого количества шумных и нерелевантных записей в базу вошло чуть более 300 рецензий с 1969 года по настоящее время.
На первой картинке внизу – рецензенты. Чем больше рецензий написал человек, тем больше размер его узла. Авторы, написавшие более 7 рецензий, обозначены своими именами. На второй картинке – рецензируемые авторы. Снова: чем больше рецензий было написано на их книги, тем больше размер узла. Здесь также подписаны только те, на кого было написано более 7 рецензий. Наконец, последнее, что нужно знать для понимания графика: желтым цветом отмечены социологи знания, синим – историки социальных наук. В оригинале были еще и философы, но на основании кластеризации они почти полностью пристраиваются к сетям социологов.
Самым интересным для меня оказалось то, что все три субдисциплины довольно сильно связаны друг с другом через рецензии. Хотя я ожидал, что социологи будут читать преимущественно представителей своих школ, а историки и эпистемологи социальных наук будут существовать вообще где-то в другой интеллектуальной вселенной, оказалось, что границы гораздо более проницаемы. Особенно интересно, что Рэндалл Коллинз, Стив Фуллер и Филип Мировски лидируют сразу в двух топах: они одновременно получили больше всего рецензий на свои книги и сами написали большое количество рецензий.
(Конечно, не все исследователи любят писать монографии, предпочитая публиковать результаты исследований порционно в виде отдельных статей. Еще менее обязательным академическим императивом является производство рецензий на чужие книги. Очень часто редакторам журналов приходится специально просить авторов об этом. Будем иметь эти ограничения в виду, но не остановимся на этом.)
Всем привет! На какое-то время не буду вести канал, так как попал в больницу с ишемическим инсультом. Потихоньку восстанавливаюсь. Уже могу читать короткие тексты, но с разговором пока чуть хуже. Всем добра!
Читать полностью…
He's told us not to blow it ('Cause he knows it's all worthwhile)
Заслуга Фердинанда Тенниса перед всеми нами в том, что он изящно сформулировал, на первый взгляд, банальный инсайт, который предшествующие немецкие философы проглядели. Они выводили человека из отношений с природой, с языком, со средствами производства, даже с самим собой. Короче, комбинаторно перебрали чуть ли не все части тотальности. Однако Теннис пришел и наивно сказал: а что, если самые главные отношения – это отношения человека с другими людьми? И все остальные уже выводятся из них? И даже устройства нашего знания тоже?
В российской академии утвердился взгляд Александра Филиппова на замысел Тенниса как на достижение не социологическое, а скорее политфилософское и к тому же проходное. Мол, это просто такой транслятор подзабытого Гоббса в дискурс кайзеровской академии, настоящими наследниками которого являются Карл Шмитт и другие истерические фашизоиды гении консервативной революции. Социологи, мол, все это слишком буквально поняли, поэтому их дисциплина и находится в вечном кризисе. Это совсем не так.
Во-первых, на входе в социологию Тенниса не только Гоббс, но и почти все деятели британского Просвещения, рассуждавшие об общественном договоре. Кроме того, в молодости Теннис был захвачен идеями Ницше и даже ездил знакомиться с ним в Базель, хотя позже стал одним из самых едких критиков ницшеанского культа с левых позиций. Он был глубоким знатоком Маркса и состоял в переписке с Энгельсом. Наконец, он активно вращался в кругу «Союза социальной политики». Знаменитый Methodenstreit между австрийской и исторической школами произвел на него решающее впечатление. «Общность и общество» во многом должна рассматриваться как высказывание именно в рамках этой контроверзы. (Кстати, отсюда и его интерес к «социографии» – тому, что сегодня мы назвали бы количественными методами. Теннис понимал: если философам достаточно рассуждений о «воле» и «организмах», то коллег с эмпирических кафедр нужно впечатлять цифрами.)
Во-вторых, на выходе из социологической программы далеко не только политическая философия. Выбор ее единственным законным направлением представляется совершенно волюнтаристским. Честно говоря, генеалогических ветвей из инсайта Тенниса сотни. Он повлиял на массу совершенно непохожих мыслителей, академические наследники которых сегодня зачастую даже не считают друг друга учеными: от Лукача, искавшего варианты материализации эстетики, до Оскара Моргенштерна, одного из создателей математической теории игр. Всех их захватил этот изящный, хотя порой и слишком простой выход из апорий немецкого идеализма.
Подытожим. Все планеты сделаны из звездной пыли. Все мы с вами хотя бы отчасти сделаны из нескольких концептуальных решений Тенниса. Хотя часто даже не догадываемся об этом.
🌫 Мы объявляем слабый опен-колл!
Осенью «Поле» проведет онлайн-конференцию — «Кризисные поля: как мы говорим о мире, выведенном из равновесия».
Кризисное поле — это не только следствие катастрофы (хотя часто это так). Это и ситуации потерянности: когда непонятно, что здесь главное, где граница между наблюдателем и материалом, как говорить о том, что происходит, не упрощая и не драматизируя.
Мы верим, что исследование кризисных полей требует от теории и практики поворота к слабости. Поворот к слабости (или слабый поворот) пока не обозначает сложившегося теоретического направления — мы хотим формировать его сами. Мы понимаем слабый поворот как позицию: оставаться с неразрешимостью вместо того, чтобы её устранить. Видеть то, что не помещается в аргумент. Не превращать свой и чужой опыт ни в объект осуждения, ни в образ страдания, вообще избегать обманчиво ясных коротких именований.
Нас занимают такие вопросы:
✷ Что значит слабость — как позиция, как метод, как этика?
✷ Аффект, тревога, уязвимость: как говорить о них не в терапевтическом регистре?
✷ Слепые пятна слабой теории: кому и когда она недоступна?
✷ Как снимать / писать чужой опыт?
Мы ждём на конференции:
● исследователей — работающих в академии и независимо
● практиков — художников, документалистов, социальных работников, психологов
● тех, кто только нащупывает свой слабый метод и ищет собеседников
Принимаем доклады, визуальные исследования, саунд, видео, тексты и трудноопределяемые невозможные объекты.
Если вам созвучны наши мысли — заполняйте заявку.
🐚
Дедлайн — 31 июля. Сама конференция — 19–20 сентября, онлайн. Заявки принимаются на русском и английском языке
Чужие родственники
Мы привыкли считать, что философия – это древнейший вид знания, уходящий корнями к древним грекам, а социология – что-то совсем новое, все еще находящееся в становлении. Это не совсем так. Как философы любят в маркетинговых целях чрезмерно удлинять свою родословную, добавляя туда мыслителей, которые вряд ли опознали бы в современных философах своих наследников, так и социологи постоянно нелепо молодятся, чтобы косвенно оправдаться перед другими позитивными науками за отсутствие методологического консенсуса в собственных рядах.
В реальности социология как дисциплина институционализировалась примерно в то же время, что и все современные школы философии, а именно в 1920–1950-х гг. Делали это примерно похожие по социальному статусу люди. С одной стороны, немецкоязычные евреи из Центральной Европы, нашедшие убежище и работу в США, Британии и, реже, во Франции. Там их иногда полуиронично-полувосторженно называли «марсианами». С другой стороны, не стоит преуменьшать и вклад местных интеллектуалов, представлявших академический контрэстеблишмент у себя на родине и нуждавшихся в легитимации своих еретических проектов через престиж пришлых мандаринов.
Можно сказать, социология как интеллектуальное движение возникла даже немного раньше, чем логический эмпиризм и философия обыденного языка, которые позднее смешались в аналитической традиции, а также критическая теория и феноменология, хрупкий альянс которых до сих пор определяет континентальную традицию. Более того, многие классики обеих будущих традиций изначально с большим интересом относились к социологическому движению в целом и к социологии знания в частности. Они видели в ней альтернативное решение сходных проблем, сообща унаследованных от немецкого идеализма.
Нет смысла говорить, насколько Зиммель и Вебер были важны для формирования взглядов Теодора Адорно. Однако, развивая метод негативной диалектики, он в штыки воспринял работы недавно переехавшего во Франкфурт Карла Маннгейма. Мало того, что тот поставил целью социологии знания динамический синтез разных дисциплин, что, конечно, само по себе выглядело совершенно авторитарной задачей, так он еще и предложил объективировать жизнь не рабочих, служащих и солдат (их и так давно объективировал капитализм, не жалко), а самих интеллектуалов! Совершенно отвратительно!
Интересно, что с большим энтузиазмом к социологии, хотя скорее в версии Тенниса или Зомбарта, относился и один из основателей Венского кружка Отто Нейрат. Недаром его ученик Пауль Лазарсфельд потом стал чуть ли не главным социологическим методологом Нового Света. С точки зрения Нейрата социальные науки обязаны были стремиться походить на естественные не только методом, но и общественной пользой. Если старшие науки помогают создавать материальные технологии, то младшие должны вести нас к рационально управляемому народному хозяйству в духе, который отстаивала австрийская социал-демократия. Поэтому, прочитав «Идеологию и утопию», Нейрат мигом отрапортовал в своем журнале, что книга не только никак не помогает своим мелкобуржуазным декадентством продвинуться к социализму, но еще и релятивизирует единственное надежное, что у нас есть, – строгий научный метод. Метафизическая бессмыслица похуже этого Хайдеггера!
С тех пор эти три пути расходились все дальше и дальше. Сегодня крайне редко встретишь представителя любого из линиджей, который знает о своих дальних кузенах что-то, кроме мифов, составляющих культ предков его академического племени. Надо признать, что социологи поражены подобной дисциплинарной амнезией ничуть не меньше философов. И, честно говоря, я не знаю, что с этим делать. Возможно, ничего делать и не нужно, и у меня просто тоска по утраченной тотальности спорящих кружков Франкфурта, Вены, Будапешта…
Конкурс на бюджетные места, как обычно, не подвел. Очень много интересно написанных заявок не только от социологов, но и от историков с философами. В итоге было приятно взять больше человек, чем изначально планировал. Будет забористая междисциплинарная коллаборация! А тех, кто до сих пор размышляет, принять ли платное участие в курсе, я готов ждать вплоть до старта! Спешите, если хотите обсудить Канта, Гегеля и Маркса как наиболее значимых предшественников социологии знания уже в ближайший четверг.
Читать полностью…
Три предпосылки социологии знания
Среди социологов знания мало согласия по поводу предмета и метода. Однако три довольно простые предпосылки объединяют абсолютно все их исследовательские программы. Самая базовая предпосылка: познание не индивидуальный, а социальный процесс. Нам мало просто узнать что-то. Мы ищем признания наших находок другими. Нам хочется, чтобы наша статья получила одобрение рецензентов и была поскорее опубликована. Нам хочется, чтобы студенты слушали нас с открытым ртом, а не скучали за смартфонами. Нам хочется, чтобы политики прислушивались к нашим советам о том, как устроен мир, и приглашали нас помогать изменять общество.
Дальше начинаются расхождения: какие социальные отношения наиболее важны для по/признания? Может быть, фундаментальные конфликты, выражающиеся в громких контроверзах между школами? Или неожиданные коллаборации между разными дисциплинами? Или нужно в первую очередь изучать, как одни ученые устанавливают непрямую гегемонию или даже прямой контроль над другими (экономисты над антропологами, американцы над аргентинцами и т.п.)? А может быть, само отсутствие отношений – закрытие, изоляция, игнорирование – и есть самый важный феномен? Трудно ответить однозначно. Однако это в каком-то смысле не так важно по сравнению с самим интересом к социальности разума.
Вторая предпосылка вытекает из первой. Если познание социально, то оно принадлежит не только нашему богатому внутреннему миру, не является чем-то сугубо субъективным, а, напротив, носит публичный и объективный характер. Значит, мы можем наблюдать, как оно – говоря экономическими аналогиями – производится, распределяется и потребляется, а на основании этих наблюдений делать проверяемые объяснения и обобщения.
Более позитивистски мыслящие социологи знания невероятно оптимистичны по поводу силы таких объяснений и обобщений. Они могут сказать, что с помощью, например, больших количественных данных мы способны приблизиться к стандартам естественных наук и даже предсказывать будущие научные революции. Даешь Демона Мертона! Другие будут более сдержанны. «Нет, – скажут они, – социология знания куда ближе к истории или антропологии. Объяснение здесь скорее похоже на нарратив о разворачивании конкретного кейса. Экстраполировать его на другие случаи можно только предельно осторожно!» Тем не менее саму возможность и важность сбора наблюдений даже последние отрицать не будут.
Наконец, третья предпосылка не всегда и не всеми проговаривается, но она, возможно, самая амбициозная. Голубая мечта всех социологов знания состоит в том, что если они хорошо исследуют пути бытования знания в общинах, сообществах и обществах, то это поможет всем стейкхолдерам знания избавляться от байесов и успешнее достигать истины. Никто, кроме науки, не может помочь науке!
Интересно, что наиболее критически относящиеся к существующим формациям знания социологи (Фуко, представители Эдинбургской школы) обычно за глаза отрицали эту свою нормативную ставку, говоря, что они всего лишь по-научному наблюдают. «Я-то просто мимо проходил и вдруг обнаружил, что психиатрия маргинализирует пациентов, а экспериментальная физика вытесняет собственное политико-теоретическое бессознательное». Подобная риторика разоблачения псевдознания, которое лишь рядится в дистанцированное и беспристрастное, строилась на собственной двойной или даже тройной дистанции и беспристрастности. Без сомнения, это добавляло скандальности высказываниям критиков во время научных войн. Но я, скорее, на стороне тех, кто открыто проговаривает нормативность своего предприятия. Не нужно стесняться. Мы все тут для того, чтобы разум лучше понимал сам себя.
Я уже задавался вопросом о большой четверке французского структурализма. Давайте сделаем такую же для OG немецкой социологии. Три фамилии тут очевидны, но кто четвертый? Напрашивается Маркс, но он не ограничивал свое видение человека социологией. Это как считать Black Sabbath частью большой четверки трэша. Мой персональный фаворит – Маннгейм. Но он уже из следующего поколения. Это как добавлять в эту же четверку Lamb of God. Зомбарт выписан из канона из-за поддержки нацизма, но в молодости он был одним из основателей профессиональной ассоциации и, ни много ни мало, придумал термин «капитализм». Из песни слов не выкинешь. Нынешний Мастейн тоже не тот анархист, которого мы полюбили. Так что: Теннис, Зиммель, Зомбарт, Вебер. Парируйте!
Читать полностью…