7879
Канал @theghostagainstthemachine о советском востоковедении в контексте социологии знания и истории холодной войны.
Недавно гостила в чудесной стране, часть 2
Второй историко-социологической школой, оставившей нам наибольшее количество текстов об СССР, были британские неовеберианцы, сконцентрированные вокруг Лондонской школы экономики. В отличие от американцев, они читали Вебера более междисциплинарно (практически все участники вышли из истории или антропологии) и публицистично (почти все они регулярно писали в New Left Review, Government and Opposition и другие интеллектуальные журналы для широкой образованной аудитории). Самым старшим участником и лидером среди них был Эрнест Геллнер, а наиболее известным теоретиком, пожалуй, все-таки Майкл Манн. Также к этому кругу был близок Бенедикт Андерсон, хотя большую часть карьеры он провел в США.
Несмотря на отдельную симпатию к глобальным и международным процессам, в центре мышления этой школы находилось национальное государство как своего рода стальной контейнер социальных взаимодействий в индустриальном обществе. Отсюда СССР представлялся ими как особый способ модернизации сверху вниз под руководством партии, которая объединяла в себе бюрократическую и харизматическую легитимность. Например, Геллнер называл советский режим социалистическим цезаро-папизмом.
Парадоксально, но британские неовеберианцы, тяготевшие к относительно умеренному социальному либерализму в политике, относились к СССР намного серьезнее мир-системщиков. Для них СССР, в отличие от Китая, был реальной альтернативой западным капиталистическим многопартийным обществам. При этом несмотря на критику реального социализма при его существовании, его внезапное окончание участники лондонского кружка расценивали буквально как важнейшую геополитическую катастрофу XX века, которая мало кому принесет счастье в веке XXI.
Какой из этих взглядов на СССР адекватнее описывает его? Как вы знаете, я не люблю присягать на верность одной единственной оптике. Мне кажется, сравнение разных взглядов на один и тот же объект куда продуктивнее. Глобализм, циклизм и материализм мир-системной теории помогают разглядеть одно, но не заметить другое. Британская школа с ее акцентом на сравнении национальных государств, исторических разрывах и трансформирующей роли идеологии тоже sometimes may be good, sometimes may be shit. Словом, насколько эти и другие перспективы выдерживают столкновение с эмпирическим материалом, мы будем выяснять вместе этой осенью.
Прошел ровно год с момента нашего с женой переезда в Калифорнию. Выдался он турбулентным. К счастью, разные финансовые и бюрократические напряги при переезде удавалось решать. Многие негативные стереотипы о жизни в США тоже оказались стереотипами. Правда, работы по интеграции еще очень и очень много. В отдельных ситуациях взаимодействия я уже чувствую себя своим, но это, скорее, пока исключения из правил. Так что еще раз хочу сказать спасибо дорогим подписчикам за то, что читаете и комментируете все мои хаотичные тейки! Сложившееся на канале сообщество – лучшее лекарство от одиночества.
Читать полностью…
Кажется, что на видение советскими карикатуристами расовых или этнических черт влияла прежде всего специализация. Например, Егор Горохов рисовал в основном достаточно аполитичные зарисовки из жизни маргинальных элементов. Вот и африканского сепаратиста он изобразил как мелкого хулигана с локальной спецификой. А вот Борис Ефимов был прожженным ветераном всех громких сталинских политических кампаний. Успел поразоблачать всех: от троцкистов и социал-фашистов до космополитов и титоистов. Буржуазный цилиндр из-под ефимовского пера не знал дискриминации и мог встретиться на представителе абсолютно любой социальной общности.
Читать полностью…
Набор на наш курс с коллегой Кондрашевым открыт! Желающие забронировать платное место могут писать @theghostagainstthemachine, представившись и рассказав пару слов о себе в качестве знакомства. Участникам конкурса на бюджетные места необходимо кидать свои письма на гугл-форму до 29 августа. Ждем вас!
Читать полностью…
Наши окна выходят на здание старого автовокзала. Правда, он уже 15 лет стоит заколоченный с тех пор, как междугородние рейсы стали останавливаться у нового павильона из пластика ближе к метро. Вот заброшку наконец-то выкупили какие-то хипстеры из Сан-Франциско, обещающие восстановить первоначальный фасад в стиле арт-деко, а внутри сделать ночной клуб. Здание начали белить маляры. Однако с надвигающейся джентрификацией не согласились уличные художники, которые ночью вернули все свои граффити на место. Намедни мы с женой пили чай перед сном и наблюдали шоу, как кто-то гоняет художников фонариками по парковке. Сутки стена простояла белоснежной, однако на следующую ночь ее снова умудрились раскрасить. Сегодня ее белили вновь. В общем, уличные войны продолжаются. Мне в голову даже пришла теория заговора: вдруг дневные маляры и ночные уличные художники – это одни и те же люди?
Читать полностью…
sygma/ceminar-po-tezisam-o-ponyatii-istorii-valtera-benyamina-ot-fluid">Привет! Вместе с независимым исследователем критической теории, автором fluid">сигмы и тг-канала ≈ fluid/ мы объявляем семинар по «Тезисам о понятии истории» Вальтера Беньямина: 5 онлайн-встреч по субботам со 2 по 20 августа.
«О понятии истории» – провокативный текст, ставший предметом многочисленных интерпретаций и полемик, – является не только свидетельством уже прошедшей катастрофы войны, но и особенно важен в свете происходящего сегодня – Беньямин стремится объяснить не только то, что уже случилось, но и предупредить возрастающую значимость нового понятия истории в еще не сформировавшемся социальном контексте.
Семинар построен в формате совместного чтения и обсуждения: мы будем поочерёдно разбирать тезисы Беньямина, вникая в ключевые темы, образы и концепты. Каждый тезис будет рассматриваться в контексте более ранних текстов автора – об истории, культуре и модерности – чтобы прояснить последнюю работу Беньямина через призму его длительных интеллектуальных интересов. И также в диалоге с исследовательской литературой – от Хамахера до Кхатиба и Лёви – которая поможет раскрыть сложные связи между историческим материализмом и мессианизмом в этой работе.
Подробная информация: sygma/ceminar-po-tezisam-o-ponyatii-istorii-valtera-benyamina-ot-fluid">sygma/ceminar-po-tezisam-o-ponyatii-istorii-valtera-benyamina-ot-fluid" rel="nofollow">https://syg.ma/@sygma/ceminar-po-tezisam-o-ponyatii-istorii-valtera-benyamina-ot-fluid
Для регистрации нужно заполнить гугл-форму.
Присоединяйтесь!
В серии препринтов Российской программы Университета Джорджа Вашингтона вышел мой текст про реорганизацию советских исследований стран Азии и Африки в эпоху глобальной деколонизации 1950-х и 1960-х гг. Я постарался проанализировать и обобщить единую цепь изменений на трех уровнях: политическом, организационном и идейном. По сути, это результаты моей работы за год, так что буду рад любой критике.
https://therussiaprogram.org/onlinepaper_17
План А, часть 2
Книгу Сафронова можно назвать ярким представителем того, что сегодня в социальных науках называют методологическим национализмом. Факты советской экономики объясняются другими фактами советской экономики, только более ранними. Факты из истории совсем раннего СССР объясняются состоянием экономики в Российской империи. К событиям и процессам внешнего мира историк обращается далеко не так систематично, насколько выстроена его схема внутренних циклов. Кроме того, этот внешний мир состоит в основном из США и Западной Европы. Индии, Египту, Кубе там места не нашлось. Тем не менее, есть и исключения из этого правила.
Самое главное – это, пожалуй, серьезное обсуждение устройства восточноевропейского Совета экономической взаимопомощи, про снос здания которого я не так давно писал. Сафронов показывает, насколько организация была loosely coupled, как выражаются американцы. По нашему – рыхлой. Государства-члены были заинтересованы в кооперации ровно настолько, насколько она позволяла им решать собственные задачи. Например, Чехословакия и Польша были рады продавать свои товары менее развитым промышленным товарищам, но Болгария, напротив, пыталась в протекционизм. Чаушеску же вообще зашел в своих играх настолько далеко, что зачастую действовал в Совете как китайский троянский конь. В итоге вместо даже робких попыток создать единый план в организации расцветали двухсторонние договоры на рыночных началах.
Другой момент, обстоятельно рассмотренный в книге, – это активный поворот к торговле с капиталистическими странами во время брежневско-никсоновской разрядки. Здесь, кроме очевидных договоров с Германией и Италией, затрагивается важность Японии как ключевого восточного партнера, чьи технологии и инвестиции позволяли осуществлять крупные проекты на Дальнем Востоке. Книга, на мой взгляд, выиграла бы от более полного обсуждения одного из важнейших геоэкономических сюжетов Азии тех лет, а именно того, что потепление в отношении с Японией происходило отчасти из-за почти полного замораживания торговли с Китаем. Но чего нет, того нет.
Подводя итоги. При всех своих понятных минусах, книга thought provoking, как выражаются те же американцы. Наверное, глубоким специалистам стоит почитать более глобально мыслящих людей типа Оскара Санчеса-Сибони, но для таких экономических нубов, как я, заряд олдскульного марксизма совсем не повредит.
Воспроизводство
Почти закончил читать «Создание советской интеллигенции» Бенджамена Тромли. Несмотря на свой продающий заголовок и даже много ссылок на Бурдье, книга в самом лучшем смысле эмпирическая. Ее автор намеренно избегает слишком больших обобщений в духе Юрчака или Зубока. Хотя в ней есть сквозная тема, которую можно считать и главным тезисом: сильная институциональная преемственность между сталинской и хрущевской университетскими системами.
О том, что многие принципы российского образования в области, к примеру, истории или философии восходят к послевоенному сталинскому канону, я понимал давно. Но никогда не задумывался, что, например, институт старосты уходит корнями туда же. Как показывает Тромли, старосты были частью организации хлынувших в университеты масс молодежи через актив комсомольских ячеек. Ячейки ликвидировали в 1991 году, но остаточная функция контроля за коллективом осталась и в постсоветские десятилетия.
Другим очень интересным наблюдением Тромли для меня стало распространение именно на рубеже 1940–1950-х гг. феномена наследственной интеллигенции. Конечно, что-то такое было и при царской власти, но не в таких масштабах. Да и то, что было, прервалось революцией. Американский историк утверждает, что Хрущев и его Политбюро хорошо понимали опасность для советского строя превращения интеллигенции в относительно замкнутую и воспроизводящуюся статусную группу, поэтому пытались разбавить детей из семей с высшим образованием абитуриентами с опытом работы на производстве. Эта кампания и другие аналогичные ей, вроде отправки студентов на картошку, не особенно получились. Политической воли ранних большевиков или хунвейбинов у партийного руководства не было.
Кроме классово-статусного замыкания интеллигенции, утверждает Тромли, при позднем Сталине в интеллигентской среде очень быстро складывалось национальное самосознание, все дальше удалявшееся от общесоветской идентичности – особенно у гуманитариев. Это было, конечно, продолжением куда более ранней политики коренизации, но уже на площадке недавно открытых университетов и факультетов в республиках. Тромли оговаривается, что это надо исследовать на большем материале республиканских архивов – сам он работал только в Киеве. Но логика понятна. Артемий Калиновский, например, в основном подтверждает ее на материале Таджикистана.
Думаю, вы уже поняли, что книга мне очень понравилась, и я готов ее рекомендовать всем любителям эпохи. Вообще, было бы здорово, если бы по социальной истории СССР выходило больше настолько фундированных исследований. Буду в своей работе ориентироваться на этот высокий стандарт.
Отношения на расстоянии
Еще интересно, что у Эрнеста Геллнера и советской академии была в какой-то момент взаимная любовь. Его первая большая работа «Слова и вещи» (любое сходство с одноименной работой Фуко является случайным) была переведена на русский в 1962 году. Как я предполагаю, в Геллнере оттепельные эпистемологи из ИФ разглядели попутчика. В монографии он атаковал британскую философию обыденного языка, частично используя аргументы от научного материализма и классового анализа. Это было вполне реально продать партийным чиновникам как взгляды, близкие ленинским.
Однако несмотря на свои реверансы советским коллегам, после 1968 года Геллнер стал активно высказываться за освобождение своей родной Чехии от советского влияния. Вообще, поддержка национализма малых народов (руританцев, как он выражался) стала одной из основных политических симпатий его исторической социологии. Поэтому более зрелые работы, конечно, переводить никто не решился. Хотя в какой-то мере они были еще ближе повестке советского обществознания.
В 1990-х гг. к его работам снова нарисовался сдержанный интерес, но получилось, скорее, как и с Раймоном Ароном, про странную непопулярность которого я недавно писал. На бумаге идеальная ролевая модель для постсоветской прозападной академии, но в реальности никакого клика не произошло. Может, некоторые российские антропологи сегодня читают Геллнера, но как давно уже раскритикованного и не особо актуального конструктивиста. Социологи и историки едва ли читают вовсе.
Музыка бессмертна
Перед каждым стримом мы с легендарным Сюткиным планируем наконец-то мощно позарубаться... но в эфире постоянно соглашаемся. Даже противно, какими старыми соглашателями мы стали. Этот раз не стал исключением, кроме эпизода под самый конец эфира, где Антон снобически наехал на Земфиру. Мол, она на уровень ниже в каноне, чем гетеросексуальные мужчины из поколения 1980-х типа Летова или Гребенщикова. Я такой: «Убери свои грязные философские руки от королевы! «Мы разбиваемся» – лучшая баллада русского рока!» Еще Антон пытался провоцировать меня нападками на Slipknot, но тут уже малодушно смолчал.
В остальном мы пришли к консенсусу, что рок-музыканты на протяжении десятилетий питались противоречием между мечтой быть серьезными модернистскими творцами на уровне Шенберга и желанием быть любимцами масс молодежи. Первый уклон представлен академическим прогрессивом, второй – доступным панком. Представители остальных жанров нащупывали свой путь посередине. Только для Антона хрупкий синтез между условно адорнианским и условно беньяминовским подходами к написанию музыки был достигнут пост-роком, а для меня – экстремальными формами метала.
В итоге сегодняшний терминальный кризис рок-музыки можно объяснить тем, что обе части уравнения потеряли свою значимость. С точки зрения серьезной формы стал проявляться лимит: что еще оригинального можно сыграть на гитарах, барабанах и аналоговых устройствах вообще? С ним успешно продолжают бороться только совсем уж нишевые группы. С точки зрения социального послания для масс традиционные враги рока давно повержены. Нет давно в живых большого государства. Капитализм переродился из фордизма в новый дух гибкости и текучести. Гетеронормативная семья дышит на ладан. Короче, классическое бунтарство одиноких романтиков против системы выглядит в лучшем случае старомодно, в худшем – прямо апроприируется новыми правыми.
Это не значит, конечно, что закончилась хорошая музыка как таковая. Закончилось вполне определенное и исторически конкретное направление, с которым мы выросли. Впереди – какие-то новые способы squaring the circle между высоким искусством и массовой доступностью. Но уже с помощью совершенно других социальных и символических форм. Лучшее, что мы можем сделать – это быть открытыми новому и перестать постоянно инвестировать в ностальгию по 2007 году.
Читаю дневники Виталия Рубина – одного из немногих советских востоковедов, ставшим значимым участником диссидентского движения. Никаких собственных сценариев писать не нужно. Все уже написано самой жизнью. Мы знакомимся с героем в начале 1960-х, когда он молодой кандидат наук, читающий лекции о классовой основе конфуцианства в недавно открытом Новосибирском университете. А прощаемся в 1981 году с уже глубоко религиозным евреем в Иерусалиме. Финал, которого в дневнике уже нет: случайная смерть по дороге из отпуска в Синае в автокатастрофе.
Читать полностью…
Три времени социологов
Все дальше уходя в историю и оборачиваясь назад на социологию, я начинаю замечать некоторые концептуальные особенности нашей дисциплины, которые раньше были мне практически незаметны. Например, то, как социологические теоретики работают с временем большой длительности. На самом деле, вариантов его концептуализации не так уж и много.
В большинстве классических теорий Belle Époque время обычно понимается как линейно-стадиальное. Есть какая-то важная переменная, которая нарастает и порождает последовательность социальных типов. Может различаться финальная точка восхождения (как у Маркса, считавшего, что развитие производительных сил приведет к коммунизму). Может различаться знак оценки (как у Вебера, который не особенно радовался бюрократизации). Однако общая канва – этакое секуляризированное христианство – у всех одинаковая.
После войны, в противовес наивным теориям модернизации, социологи реабилитировали циклическое время, к которому раньше апеллировали в основном консервативные теоретики вроде Парето и Шумпетера. Согласно такому подходу, ключевые параметры общества сначала проходят фазу подъема, а затем спада, который, в свою очередь, становится началом нового подъема. Скорее, уже как в буддистской космологии. Например, в теориях Валлерстайна и Геллнера циклическое время выходит на первый план, хотя линейно-стадиальное продолжает играть роль исключения из правил. У первого – как возможность мирового коммунизма, у второго – как чудо модернизации в рамках национального государства.
Позже социологи, следуя общей постмодернистской моде 1980-х, стали вообще скептически относиться к идее master process. Стало принято говорить, что все контингентно. Идеи линейных и циклических паттернов не были полностью заброшены, но их универсальность стала предметом сомнения. Например, у Джона Паджетта появляется множество механизмов автокатализа, которые могут приводить к закреплению новых состояний социальных структур, но едва ли можно говорить об их универсальности. Каждый конкретный случай нужно изучать отдельно.
Короче говоря, социология – по крайней мере, историческая социология – оперирует этими тремя разными концепциями социального времени, иногда предпочитая одну из них, а иногда их сочетая. Четвертого не дано. Am I missing something?
Мы возвращаемся в ближайший четверг в 21 по МСК!
https://youtube.com/live/lHVCUquOdh0?feature=share
Согласен, что либерализм – последний из больших идеологических проектов XX века – на наших глазах умирает. Вслед за своим главным соперником – социализмом, а также менее масштабными проектами вроде христианской демократии и неприсоединением. Не согласен только с тем, что мы живем в конце всех времен. Не в первый раз в истории трансцендентные коллективные идеологии выдыхаются из-за несбывшихся надежд и усталости от массового вовлечения. К примеру, я не раз уже писал про абсолютизмы эпохи Барокко. Сейчас наступает период «постмодернистских» абсолютизмов, а потом коллективные движения снова начнут раскачивать мир-систему. Нам остается лишь догадываться, на какой идейной и социальной основе они будут строиться. Я почему-то думаю, что зародятся они не на Западе.
Читать полностью…
Недавно гостила в чудесной стране, часть 1
Приближающийся онлайн-курс в коллаборации Александром будет в основном посвящен работе с современными эмпирическими исследованиями и источниками самых разных типов. Однако это не означает, что мы отринем социологическую теорию. Это попросту невозможно, когда вы обсуждаете межстрановые сравнения и глобальные связи. Так что перед началом занятий я решил освежить в памяти, что концептуального писали классики исторической социологии про СССР, чтобы по ходу курса отсылать к их понятийному словарю.
Оказалось, что мейнстрим субдисциплины скорее обходит обсуждение особенностей СССР стороной, предпочитая более знакомую территорию в виде Европы раннего Нового времени. Как говорится, the West and the rest. Тем не менее, социологи двух школ не уходили от вызова, брошенного советским социальным экспериментом их науке. По счастливому совпадению, эти школы как раз мои любимые. Так что давайте сопоставим их взгляды.
Первая из них – это, конечно, школа мир-системного анализа. Главный месседж представителей этого направления в том, что процессы в любых странах и регионах необходимо изучать только в контексте международного разделения труда, которое уже несколько веков носит одновременно глобальный и иерархический характер. Согласно Иммануилу Лазаревичу, Георгию Матвеевичу, Борису Юльевичу и остальным, СССР совершенно четко относился к распространенному типу полупериферийных государств, осуществлявших догоняющее развитие своей экономики, пользуясь проблемами соперников из капиталистического ядра. Так, сталинскую индустриализацию невозможно понять без Великой депрессии, а брежневский экспорт энергоносителей в Европу – без кризиса 1973 года.
Казалось бы, левые взгляды сторонников мир-системного анализа должны вести к сугубо позитивной оценке достижений первого социалистического государства. На деле, в отличие от крайне романтизируемого ими Китая, СССР редко получает от них симпатию. Если упрощать, то для мир-системщиков в Стране Советов гораздо больше от гамильтоновских Штатов и бисмарковской Германии, чем от социализма будущего. Возможно, самый главный теоретик мир-системного анализа Иммануил Валлерстайн, к сожалению, так и не успел написать том про XX век своего эпического проекта, но в отдельных статьях его критика СССР особенно язвительна. Например, он не раз писал, что без помощи СССР у США не получилось бы выстроить настолько прочную гегемонию, а Ленина называл левым продолжателем политики Витте.
Надо признать, что такие карикатуры с расистским подтекстом, как в предыдущем посте, всё-таки не были правилом. Набрал в гугле других критических изображений Чомбе, там всё гораздо более цивилизованно, и буржуйские фраки с цилиндрами, и военные мундиры, разве что кое-где расовые черты вырисованы гипертрофировано, но на фоне "дикаря" это уже мелочи...
Читать полностью…
Пятьдесят оттенков красного
Несмотря на решения XX съезда, большинство теоретических трудов противников Сталина все равно оставались под запретом до Перестройки. Тем не менее, эвристически полезно искать корни позиций разных советских экспертов по поддержке антиколониальных революций в Азии и Африке в идеях старых российских социал-демократов. Даже если они завуалированы ссылками на Ленина. Иногда, я думаю, это даже не является натяжкой, так как многие из тех, кто реформировал советское востоковедение в 1950-х гг., успели принять участие в революции, а потом пережили партийные чистки за якобы поддержку той или иной оппозиционной организации.
Наиболее мейнстримную во времена Хрущева позицию, представленную Ростиславом Ульяновским из международного отдела ЦК, Глебом Старушенко из ИА РАН и многими-многими другими, можно назвать криптотроцкистской. Она заключалась в том, что антиколониальные движения заслуживают поддержки, даже если их базой не являются рабочие. Главное – их декларируемая социалистическая ориентация, а там уже развитые соцстраны навалятся и помогут сделать им индустриальный рывок.
Оппонировали им криптобухаринцы типа Нодари Симония из ИВ РАН или Карена Брутенца из того же МО. С их точки зрения, большинство движений в Третьем мире были далеки от возможности построить социализм советского образца. Поддержка их была бы вкладом в развитие ненадежных национальных буржуазий, которое и так экономически отстающее советское государство позволить себе не могло. Вместо этого стоило бы сосредоточиться на частичных рыночных реформах внутри СССР, а вовне кооперироваться только с коммунистическими партиями в Европе. Азию и Африку же предлагалось оставить китайским ревизионистам, если им так хочется надорваться в борьбе с США и Британией. Сначала эта группа проигрывала аппаратные позиции, но после начала брежневского курса на разрядку смогла вернуться в игру отделов.
Ну и, конечно, среди рядовых сотрудников еще с 1950-х гг. постепенно набирали силу в целом антибольшевистские идейные ориентации. Сначала – осторожные криптоменьшевистские. Например, такие знатоки восточной темы в трудах классиков исторического материализма, как Михаил Виткин, сам СССР обтекаемо называли частью Востока, фундируя свои взгляды ссылками на Маркса.
По мере распространения в востоковедческой среде идей Виттфогеля, Вебера и многих других критиков ортодоксального марксизма Второго интернационала, даже криптоменьшевизм больше не удовлетворял некоторых ученых. Скажем, перед трудным и резонансным отъездом из СССР в Израиль Виталий Рубин уже открыто заявлял, что марксистская теория вообще ничего не позволяет понять в истории обществ Азии. Авангардная роль востоковедов в критике Сталина постепенно обернулась разрывом с традицией Маркса.
Тихоокеанский рубеж
Историческая память вокруг Транссибирской магистрали обычно деликатно избегает сюжета о том, что изначально ее строили через Харбин, а главным пунктом ее назначения должен был стать не Владивосток, а Дальний (ныне Далянь). С одной стороны, неприятно лишний раз ворошить поражение от Японии. С другой – неудобно вспоминать, как вместе с другими европейскими империями сообща участвовали в дипломатии канонерок по отношению к Китаю.
Еще более вытесняемый из публичных нарративов сюжет – это возвращение Даляня под контроль СССР в 1945 году. Тогда в Порт-Артуре снова встал военный флот. Гражданский порт стал администрироваться Министерством внешней торговли СССР. Отрезок железной дороги от границы СССР до самого города перешел в совместное советско-китайское пользование. Даже ширина полотна на дороге была переделана на советский стандарт, чтобы грузы бесшовно перемещались от океана до океана. Кроме того, на работу в транспортной инфраструктуре стали принимать членов русской диаспоры, которым выдали советское гражданство. (В диссертации Марии Кротовой можно найти больше о неожиданном союзнике СССР в регионе.)
Казалось бы, все это – очевидный пример сталинской перезагрузки имперского проекта. Отчасти, но не совсем так. Советскому руководству совершенно не хотелось платить за восстановление города. Тем более не хотелось создавать удобную цель для потенциальных американских атак. Однако китайские коммунисты очень просили, чтобы советское присутствие в регионе сохранялось подольше. Только в 1955 году Хрущев все-таки добился, чтобы город полностью перешел Китаю, притом совершенно бесплатно. Хотя уже скоро в Политбюро об этом широком жесте пожалели.
Случилась ли бы Бормановская Оттепель?
Чтение «Темного континента» Марка Мазовера навеяло такую мысль: сторонники теории тоталитаризма, начиная с Ханны Арендт, возможно, и правы, когда уравнивают сталинизм и нацизм в смысле политического устройства. В обоих случаях и правда были созданы невероятно репрессивные однопартийные государства. Однако такая модель редуцирует общество к его политическому полю, совершенно не рассматривая остальную социальную динамику.
Третий Рейх был довольно классической европейской империей, только на стероидах. Те приемы, которые условные бельгийцы обкатывали в Конго, нацисты применяли к европейскому населению. Если на западе завоеванные территории еще доверяли коллаборационистским элитам, то на востоке предполагалось, что управление будет осуществляться через переселение туда этнических немцев, которые становились бы замкнутой привилегированной кастой. Экономической моделью была либо хищническая эксплуатация производственных мощностей и залежей ископаемых, либо даже осознанная деиндустриализация. Такую систему было бы крайне тяжело разрушить изнутри, если бы Гитлер победил в войне. У протестных движений была бы очень и очень ограниченная социальная база. Филип Дик правильно фантазировал, что ей могли бы серьезно угрожать только внешние шоки: в виде Японской империи или того, что осталось бы от США.
Сталинская империя была империей позитивной дискриминации, как писал про нее Терри Мартин. Сначала внутри СССР, а потом и в сателлитах создавалась своя партийная элита. При этом для увеличения доли пролетариата на присоединенных территориях проводили плановую индустриализацию. Фактически под ключ строили урбанизированные национальные государства. Только ключ до поры до времени прятали. Однако уже в течении десятилетия после смерти своего вождя народы (начиная с тех же партийных элит) стали догадываться, где этот ключ достать.
Я совсем не пытаюсь оправдать ужасы сталинизма или задвинуть очередную гоблинскую телегу про эффективный менеджмент. Однако и разговоры о знаке равенства между двумя тоталитаризмами считаю аналитически ложными. Сталинский был объективно меньшим злом, так как факторов демократизации в нем было заложено значительно больше.
Коллеги устраивают серию встреч, посвященных, возможно, самому оригинальному теоретику Франкфуртской школы. Даже я, старый позитивист, при чтении заметок Беньямина про архитектуру Парижа обычно замираю на минуточку и замечаю про себя: «А все-таки, как красиво пишет, чертяга! Может, ну их, эти скучные исторические факты, мертвые сетевые данные? В критической теории сила!»
Читать полностью…
100% согласен со Стивеном Коэном: если бы в партии большевиков серьезнее относились к социологии, царице наук, глядишь, и построили бы настоящий социализм!
Ленин особенно чувствовал неприязнь к тому, что называл использованием богдановской „тарабарщины" вместо „человеческого языка", и к бухаринскому увлечению словами „социологический" и „ социология". Каждый раз в таких случаях он помечает на полях „уф", „ха-ха", „эклектизм", а в одном месте: „Вот это хорошо, что „социолог" Бухарин наконец (на 84 странице) поставил в иронические кавычки слово „социолог"! Браво!"Читать полностью…
План А, часть 1
Еще одной книгой, за которую мне давно хотелось взяться, – это «Большая советская экономика» Алексея Сафронова. Монография гигантская по объему и содержит очень много фактической информации обо всех периодах советской истории, поэтому я обсужу только два ее пласта, которые меня более всего заинтересовали. В этом посте я опишу общую теоретическую модель советской экономики Сафронова, а в следующем – его частные наблюдения за укорененностью СССР в мир-системе.
В целом, концептуальная задумка книги – это марксистско-ленинское переосмысление исторической и экономической литературы, в которой критикуется плановое хозяйство. Автор соглашается со многими условно прорыночными теоретиками типа Яноша Корнаи или Пола Грегори, которые считают, что экономика СССР так никуда и не ушла от того, чтобы быть совокупностью обособленных предприятий, преследовавших свои эгоистические интересы. В условиях подавления рыночных сигналов и стимулов транзакции в системе приобретали характер оппортунистской интерпретации плановых показателей и лоббирования у государства больших бюджетов и меньших затрат. В этом смысле советская экономика была далека от социалистического идеала.
На этом основании Сафронов выявляет в истории СССР политэкономические циклы, за которыми стояли перетягивание каната между отраслевыми группами предприятий и центральными органами, заинтересованными в соблюдении плана (Политбюро, Госплан, Госбанк, во время войны – ГКО). Скажем, даже Оттепель у историка распадается на три цикла: сначала либерализация Берии и Маленкова; потом новая попытка мобилизации, выраженная в создании Высшего совета народного хозяйства; затем половинчатая реформа Косыгина.
Что делает эти довольно известные построения в духе институциональной экономики марксистско-ленинской концепцией? Сафронов соглашается с диагнозом, но не с лекарством. Он не считает выходом из тупиков командной системы ни механическое смешение элементов рынка и плана (как верили перестроечные реформаторы), ни, тем более, полную приватизацию (как верили уже ельцинские либералы). По мнению Сафронова, каждый новый цикл ослаблял способности плановых органов контролировать оппортунизм, но взамен легитимизировал то один, то другой рыночный механизм, что в конце концов полностью разбалансировало систему, приведя сначала к дефициту, а потом к бандитскому переделу. Этакая гегелевская спираль истории, но только ко все более и более примитивным стадиям развития духа.
В целом, я разделяю позицию Сафронова в том, что неолиберальная догма рано похоронила плановую экономику как модель. Действительно, ее элементы до сих пор являются органической частью как развитых государств, так и транснациональных корпораций. Так почему не эксплицировать вытесняемые из публичной сферы обсуждения таких элементов и не подумать, как они могут помочь в построении более справедливого общества? Сам автор в эпилоге немного рассуждает в сторону того, как новая марксистско-ленинская партия из программистов и аудиторов, взявшая на вооружение цифровые приложения, построит-таки уже настоящий, а не дефективный план. Мне это кажется невероятно наивным, но в качестве интересного высказывания в продолжающейся академической дискуссии пойдет.
Внимание, тизер!
В приближающемся осеннем семестре я объединю усилия с моим коллегой, экономическим историком и научным сотрудником Университета Гамбурга Александром Кондрашевым в онлайн-курсе «СССР в глобальной перспективе».
Нашей программой будет изучение советских экономики, социальной сферы, науки и культуры на фоне как западных стран, так и Глобального Юга. Я, конечно, не пройду мимо своих востоковедов, а Александр поделится своими архивными находками по советско-африканской торговле.
Набор мы объявим в августе, но все, кто хочет вместе с нами поработать с разнородными источниками из разных стран и почитать новейшую социологическую и историческую литературу, сделайте отметки в календаре уже сейчас! Как всегда, будет много бесплатных мест!
Кстати сказать, мои прежние курсы – сольные и в коллаборации – по-прежнему доступны за совсем небольшую плату. Теперь можно приобрести и весенний курс про социологию Пьера Бурдье и интеллектуальное поле Франции 1950–1980-х гг.
Эрнеста Геллнера в основном все знают как теоретика национализма, хотя спектр его интересов был огромен. Он один из немногих западных интеллектуалов, кто серьезно относился к советскому обществознанию и знакомился с ним в оригинале. В открытом доступе появился сборник его обзоров и рецензий State and Society in Soviet Thought. Хотя в основном Геллнера интересовали этнологи типа Бромлея и Семенова, востоковедам и африканистам тоже уделено достаточно внимания. Ну и еще там много типичного британского троллинга.
Russian Marxism is short-haired, not long-haired. The Marxism of Soviet anthropologists is entirely and refreshingly clear, and it is about real things, namely societies and their organization, and not about cloud-cuckoo land. After the mumbo-jumbo of Western Salon-Marxismus, this is refreshing.Читать полностью…
Кажется, завтра в 21 МСК роли немного поменяются: я буду вопить о катастрофе, а Сюткин – меня успокаивать и нормализировать ситуацию.
https://youtube.com/live/ciBcPHLk0f0
Prix d'entrée
Во многом именно с американского литературоведения 1980-х гг. начались дебаты о деколонизации канонов, которые сегодня продолжаются в самых разных культурных полях, уже не связанных с литературой. Джо Клири в своей статье для Modern Language Quarterly делает интересное наблюдение: действительно, в силлабусах современных западных университетов стало куда больше писателей из бывших колоний. Однако большинство их объединяет то, что они развивали топосы и тропы западного модернизма: Вульф, Пруста, Кафки. Да, ваше рождение в Нигерии или в Карибском бассейне теперь не является препятствием для успеха у западных продвинутых критиков и профессоров. Но для этого вы должны работать со своим опытом так, чтобы это вписывалось в их представление о серьезном художественном языке.
Вместе с тем, продолжает Клири, очень многие другие авторы из Третьего мира, особенно из бывшего социалистического лагеря, в программах факультетов литературоведения так и не были представлены. Сыграла роль не только политическая идеология, но и стиль. Сложившийся там под влиянием СССР соцреализм однозначно маркируется как низколобая литература, даже если затрагивает темы империи или сопротивления. Добиться признания среди академиков, подражая, допустим, Горькому, сегодня практически невозможно.
Конечно, это отчасти напоминает постоянные призывы деколонизировать социологию или историю, с которыми я даже в чем-то согласен. Однако чтобы быть в мейнстриме сопротивления имперскому наследию, вам надо почему-то освоить передовой край постструктуралистской теории, которую придумали выпускники Сорбонны или Гарварда, вдохновляясь немецкими консерваторами типа Ницше или Хайдеггера. Без владения этим концептуальным языком стать по-настоящему критическим исследователем принципиально невозможно!
Почему футбол?
Меня издавна расстраивал тот факт, что классики социологии писали об абсолютно любых социальных полях, исключая спорт. И вот легендарный Сюткин на нашем стриме попытался убедить меня в том, что спорт вполне можно считать искусством, а значит, к нему применим словарь социологии искусства. Действительно, многие практики совпадают: культ уникальных гениев, субкультуры страстных фанатов, даже необходимость зрителей постоянно прибегать к комментариям насмотренных экспертов…
Одна существенная разница между спортом и искусством – это принципиальная антагонистичность спорта. Любая спортивная игра – это игра буквально с нулевой суммой. Творец в искусстве тоже зависит от притока денег и признания аудитории. Стили в нeм часто строятся на противостоянии с предшественниками или современниками. Однако в целом поле искусства куда чаще ближе к сосуществованию тысячи цветов, нежели к господству одного ядовитого доминантного растения.
Чем, на мой взгляд, футбол (ну и другие командные виды спорта тоже) действительно уникален – так это тем, что он сочетает присущий спорту антагонизм с необходимостью построить сплоченный коллектив для победы. Отсюда, наблюдая за футболом – а ещe лучше, играя в него – можно лучше понять противоречивую сущность социальной реальности. Не только кооперативность конкуренции, но и правилосообразность импровизации, традиционность инновации. Сюткин называет это диалектикой, но мне ближе идея фракталов Эбботта.
Так что если кто-то скажет вам, что футбол – это просто 22 мужика пинают мяч, то, скорее всего, ваш собеседник и всю жизнь понимает как просто «родиться, жить и умереть». Без какой-либо социальной составляющей. Короче говоря, дисциплинарная граница между социологией и демографией проходит по способности постичь суть футбола!
/channel/verdachtig/3338
/channel/verdachtig/3339
К этим двум постам хочется добавить пару мыслей про мета-рамку легимности.
СССР находился в мета-рамке "лидера мирового коммунистического движения", которой само по себе было частью определенной версии модернистской философии истории - той самой, о смене формаций и неизбежности мировой революции. Философия не без проблем, да и расхождений с реальностью уже было много, но она худо-бедно работала. "Мы такие - потому что мир таков, и мы в нем - наиболее передовые".
Россия 90-х - 00-х находилась в мета-рамке "триумфального шествия демократии" и "конца истории" - уже не на лидерских позициях, а как сотрудник на испытательном сроке в команде "свободного мира". "Мы такие - потому что мир таков, и мы в нем - средие самых передовых хороших ребят".
Мне кажется, точка перелома, это не 2014, а 2011. Возможно, мы не знаем чего-то, хотя многое мы уже узнали просто по прошествии времени - на что, например, готовы пойти многие люди из 2011 года и под чем они готовы подписаться. Но, как мне кажется, в 2011 году были приняты какие-то решения, как любит говорить наш экстремист и террорист А. - стратегического характера.
Корабль медленно начал разворачиваться, и сейчас мы выплыли куда-то в воды, где внешней рамки легитимности вообще нет. В кои-то веки. Наша "суверенность" ни в один сюжет намертво не встроена. Предлагают разные - то мировая консервативная революция, то возврат к эпохе национальных государств (переслегинские панрегионы) - но такое чувство, что ни один до конца не нравится...
UPD. Конечно - не только у нас ее нет. Ее нигде теперь нет. Полный распад всех метанарративов, о необходимости которого так долго говорили постмодернисты - свершился!
Москвосочинск
Приехали мы с женой тусить в Лос-Анджелес, а там – облавы на латиноамериканцев и их ответная реакция против полицейских. Я бы не называл это беспорядками, потому что за редкими исключениями все акции протеста происходят абсолютно мирно. На мой взгляд, настоящий беспорядок – это запугивание протестующих национальной гвардией и десантниками, которых правительство Трампа продолжает направлять в город и грозит отправить еще. Вполне возможно, повторятся печально известные массовые депортации 1954 года, проведенные Эйзенхауэром в сговоре с мексиканским правительством.
Вместе с тем, чисто туристические впечатления от города у меня самые лучшие. Продолжу сравнивать с известными мне российскими городами, как делал в посте об Окленде, и скажу, что Лос-Анджелес – это смесь Москвы и Сочи. Огромные масштабы и множество людей, как в первой, и южная расслабленность второго. Вряд ли я буду мечтать когда-нибудь сюда переехать. Однако побыть здесь короткое время и посмотреть на места, где гуляли персонажи «Ла-Ла Ленда», очень захватывающе.
Мы остановились в одном из кварталов знаменитого Южного Централа, но там уже нет никаких черных банд. Теперь это зажиточный район тех же иммигрантов из Латинской Америки. Все не так роскошно, как в некоторых белых кварталах, но опрятно, чисто и уютно. Жене очень понравилось. Контраст с нашим слегка сумасшедшим центром Окленда был разительным.
Что еще приятно удивило – это общественный транспорт. Лос-Анджелес часто критикуют за то, что для такого мегаполиса транспортная система неадеватно слабо развита, но перед грядущей Олимпиадой мэрия наверстывает упущенное. Метро (которое, кстати, наконец довели до аэропорта), трамваи и автобусы объединили в одну сеть. Теперь пересадки между ними бесплатные. За фиксированную сумму можно доехать из любой точки в любую точку. Вот бы у нас в Заливе было так же удобно, а не приходилось разбираться в тарифах и пересадочных узлах тысячи разных транспортных компаний.