7390
Настя Травкина, писательница, авторка книги про мозг "Homo Mutabilis". Коуч PCC ICF Связь @Nastiglo_talk_bot Отъебитесь со своей ебучей рекламой
Повышаю цену на коучинг
Теперь у меня есть аккредитация в Международной Федерации коучинга уровня Associate Certified Coach. Каким был 9-месячный путь до сдачи этих нормативов, я писала тут. И чтобы отпраздновать такую важную веху карьеры, я повышаю цену на коучинг на 15% с 1 апреля. До конца марта вы можете успеть записаться в работу по старой цене.
Сразу отвечаю на самые частые вопросы.
С чем можно прийти в коучинг? Со всем, что вам хочется изменить. Со всеми темами про будущее, близкое и далекое. Это может быть как желание прояснить свое «хочется что-то изменить, не знаю, что», так и потребность ускорить и масштабировать свой рост в выбранном направлении. Это может быть внешняя цель (уйти из найма, открыть бизнес, написать книгу, увеличить заработок) или внутренняя (понять свои желания, найти осмысленную цель, стать увереннее на работе). Вы можете хорошо ее понимать — или смутно чувствовать. Со всем этим работает коучинг. Сомневаетесь, подходит ли ваш запрос для коучинга? Спросите у меня.
Сколько длится работа? Стандартная длительность работы — 12 сессий за 3 или 6 месяцев (раз в неделю или в две). Но вы можете как достичь своей цели за 6 месяцев и не продолжать работать, или, наоборот, решить работать еще год. Всё зависит от того, на каком этапе вы находитесь, какая интенсивность работы вам нужна и сколько ресурсов вы можете тратить на неё сейчас. Это всё мы определим сначала на бесплатном созвоне-знакомстве, насколько это возможно определить заранее, а затем сможем скорректировать.
С какими «необычными запросами» я работаю? Я не считаю, что какие-то запросы необычные, но на всякий случай собрала то, что казалось таковым клиентам:
- найти смысл жизни
- разработать систему моральных ориентиров
- стать писательницей
- научиться использовать свое нейроотличное мышление
- стать художницей
- повзрослеть
- научиться хотеть что-то для себя
- перестать бояться денег
Справедливости ради, вот «обычные» запросы: найти работу, уйти из найма, организовать свой бизнес, преодолеть писательский блок, стать финансово независимой, научиться более эффективно работать при СДВ, построить карьерный путь в новой профессии, решить вопрос страны проживания, повысить уверенность в себе итд.
Как видите, все они одинаково обычны и необычны одновременно, просто оперируют разным уровнем абстракции.
Как начать путь к изменениям: напишите мне пару слов о себе и своей ситуации в любой соцсети, где это прочитали. Я вам отвечу, насколько с этим можно работать в коучинге, и мы назначим бесплатный созвон-знакомство для обсуждения деталей.
Стоимость с апреля: с 1 апреля стандартная стоимость часовой сессии будет составлять 140$.
Для украинцев я сохраняю особые условия. Сессия будет стоить 110$ для всех, кто живет за пределами Украины. Для остающихся на территории Украины стоимость остается неизменной — 95$.
Для участниц и участников российского антиавторитарного сопротивления тоже действуют скидки (если вы можете подтвердить вашу деятельность).
А пока что вы можете записаться по старой цене: 120$ (и 95$ для украинок и украинцев, где бы вы ни жили).
С кем я не работаю: с людьми, которые поддерживают Путина и российскую военную агрессию, по принципиальным причинам (не знаю, откуда вы здесь, но если вы хотели развиваться, то фигушки!). Также я не работаю с людьми, проживающими в рф, из-за проблем с безопасностью.
«Куда мне дальше жить?» Ч.1
Есть люди, которые опасаются идти на коучинг, не имея четкой цели. Но целеориентированность коучинга не означает, что коуч не может работать в экзистенциальной «пустоте» клиента. Наш метод позволяет исследовать, искать и формировать цели, — то есть работать там, где целей пока нет.
Но это (на мой взгляд) не главное, что получает клиент: в конце-концов, цель может исполнится или измениться. Приобретение, которое останется навсегда — это рост умения задавать себе важные вопросы, формулировать свои желания и ставить цели самостоятельно. Об этом для меня — кейс Катерины.
Катерина, 36-летняя менеджерка европейской транспортной сети, пришла с вопросом «куда мне дальше жить?». Заработав стабильность в новой стране, она хотела найти новый смысл жизни и понимание, в какую сторону ей развиваться и как самовыражаться. Но у неё не было опыта, чтобы она стабильно опиралась на внимание к своим желаниям. Также проблемой были низкий энергетический ресурс и мотивация.
В работе с клиентами, которые хотят научиться формировать свой смысл жизни, мне кажется важным глубинное исследование их видения и миропонимания. А для тех, кто только учится слушать свой внутренний голос, следует создать безопасное пространство, где достаточно воздуха, пауз и тишины, чтобы по-настоящему к себе прислушаться. На фоне работы по направлению к цели всегда будет совместное переживание экзистенциальной неопределенности, в которой коуч выступает как надежный партнер, рядом с которым можно стать более автономным. Так думала я, простраивая архитектуру сессий.
Вот, что Катерина сделала за 8 сессий в нашем общем пространстве:
1. Нашла свой собственный подход к делам, который наполняет деятельность смыслом.
2. Научилась задавать себе вопросы о своих потребностях, прислушиваться к своим желаниям и реализовывать их на практике маленькими шагами без чувства вины за свой «эгоизм».
3. Приобрела стойкость при столкновении с ощущением экзистенциальной неопределенности, когда она не знает правильного для себя ответа.
4. Сформулировала систему своих предпочтений в организации работы и придумала несколько амбициозных идей для деятельности, которая дает энергию и мотивацию.
5. Нашла связь своей демотивации с привычкой насилия над самой собой и сделала первые шаги в исследовании своих сопротивления и скуки.
6. Подтвердила для себя важность отношений с людьми, сформулировала признаки ценного общения и наметила вектор развития таких отношений.
[продолжение ⬇️]
Сегодня меня можно поздравить: я получила международную аккредитацию в крупнейшей профессиональной федерации коучинга (ICF). Сначала подумала, что это формальность, на которую можно и не обращать внимания: в конце-концов, это первый уровень аккредитации, для которого нужно всего 100 часов практики. Но потом стала думать — и может быть, не стоит всё-таки недооценивать такие достижения?
На начало 2025 года в мире 16930 коучей имеют такую квалификацию АСС ICF. И это всего 8% от всех, кто называет себя коучами и предлагает свои коучинговые услуги — я уверена, что в этой статистике не посчитаны еще очень многие коучи без специализации, так что может быть, что реальный процент аккредитованных от общего уровня еще ниже. Энивей, выходит, я вхожу всего в 8% коучей в мире с таким знаком качества в кармане.
В Украине коучей с такой аккредитацией на январь было всего 110. Не знайшла статистики, скільки з них працюють українською, є таке відчуття, що не всі. На жаль, для мене занадто складно порахувати відсотки тут, але виходить, що я вхожу до дуууже маленького відсотка акредитованих коучів у світі, які працюють українською мовою.
Почему так мало? — думала я, — Ведь это так просто: прошла обучение, сдала на высокий балл проведение сессии, сдала двухчасовой экзамен по кейсам, набрала 100 часов практики с реальными клиентами — и всё! Но может быть, всё-таки не так уж просто?
Обучение занимает минимум 5 часов в неделю, а если прибавить сюда записи сессий и расшифровки, чтение тонн литературы (теория не обязательна для сдачи экзаменов, но она, безусловно углубляет понимание и помогает оттачивать навыки на практике) — то будет и все 10.
Чтобы сдать на высокий балл проведение сессии, нужно за 30 минут не только реально поработать с клиентом и привести его к результату (который он сам захотел и смог сформулировать, а не который ты, как гуру, ему навязываешь) — но и соблюсти несколько десятков требований к твоим репликам и структуре сессии. При том, что говорить в сессии коучу можно не больше 20%, и взвешивается каждое слово.
А чтобы сдать экзамен по 70 кейсам, нужно ориентироваться в Этическом кодексе и требованиях к работе настолько, чтобы видеть этические и профессиональные последствия каждого сказанного в сессии слова коуча. Ну и наконец, чтобы набрать рабочие часы, необходимы люди, которые доверяют тебе и хотят работать с тобой снова и снова — а потом рассказывают о тебе друзьям и родственникам. Этого интереса и доверия подделать нельзя — поэтому каждый новый уровень аккредитации связывается с большим и большим количеством рабочих часов (хотя, конечно, я думаю, что подделать тут можно любые документы — и наверняка кто-то так и делает, к сожалению).
С начала июня, когда я стартовала с учебой, прошло уже 9 месяцев — за них я заработала не только этот престижный бэйдж, но и больше 330+ часов практики по международным стандартам и опыт работы с 50+ клиентами. А также, конечно, уже 4 месяца моего еженедельного клуба чтения: я организовала его для коллег-коучей, которым тоже не хватает глубины теории в этом международно признанном формате обучения и которые хотели бы изучать психологию, нейропсихологию, психотерапию — все то, что может помочь стать более классными специалистами.
В общем, на самом-то деле, всё это «просто сдать» оказывается большой работой, которая должна ещё и качественно изменить не только твою практику, но и тебя саму. Может быть, это всё-таки не так просто? А мне «просто», потому что я привыкла делать ставку на то, чем занимаюсь, и подходить к этому с максимальной отдачей и ответственностью? Я настолько привыкла к этому, что даже не считаю это усилиями — но усилия, к которым я привыкла, это вовсе не их отсутствие!
Так что я решила, что это всё-таки здорово и меня можно и нужно поздравить 😃
Я и деньги: конец 2000-х. Ч.1
В 10 классе году я объявила, что собираюсь стать философом и поступить в то, что тогда было то ли главным, то ли лучшим вузом страны. В голове у меня не было связи между профессией и заработком. После относительно голодного детства у нас был полный холодильник еды — можно и более высокими материями заняться, что еще надо?
Я пошла на подготовительные курсы (тогда надо было сдавать письменные и устные экзамены и не было никаких общих школьных тестов), хотя родители прочитали мне лекцию о том, что глупо поступать на философский, потому что я не смогу себя обеспечить и мне нечего будет есть. Но никакого развития эта лекция не получила. Думаю, потому что они и сами не представляли, как можно планировать жизнь, во что нужно вкладываться и что делать, чтобы процветать.
Я не захотела учиться на платном: «У нас нет на это денег», — говорила я, вообще не зная, сколько у нас денег есть и на что. Родители вроде предлагали, но для меня это был принципиальный вопрос: обобрать собственную семью, как можно? Мне не хватило 1 балла до бесплатного, и я второй раз отказалась подаваться на платное.
Дело тут было не только в сумме: я была убеждена, что на платном учатся те несчастные люди, которые имеют деньги и оттого какие-то глупые и вынуждены все покупать. Тогда я, честно говоря, нашла подтверждение: на престижных и дорогих факультетах типа экономического и юридического учились чуваки, которые уже в 18 лет носили костюмы и водили машины — и мне с ними было не о чем говорить. А всякие филологи, историки и философы с бюджетных мест оказывались блестящими собеседниками. В общем, я хотела принадлежать к высшему классу (то есть бедных умников) — и для этого надо было доказать, что тебе не нужны деньги, чтобы тебя захотели взять в то ли самый главный, то ли самый лучший универ.
Не поступив, я решила готовиться снова и тем времени пойти работать в библиотеку университета. Не для заработка, а чтобы получить пропуск в охраняемое здание и ходить учиться со «своим» курсом подготовишки (теперь уже с первокурсниками), хотя и неофициально. До этого я работала только за наличку как продавщица у дяди на выставках, где покупали новинки кинопроката на двд. А тут пришлось завести налоговый номер и трудовую книжку. Так в 17 лет я начала карьеру библиотекарши.
Платили в библиотеке какую-то ерунду по моим сытым меркам, но это не сказывалось на моем энтузиазме. Я обожала помогать сонным студентам разобраться, любила узнавать, что хорошего можно почитать — и тут же читать, сидя на полу между стеллажей, пока никого нет. Зарплату я складывала в копилку, но так и никогда не узнала, сколько заработала, потому что родители регулярно забирали оттуда деньги, когда им срочно было нужно. Но поскольку мне всегда давали сколько угодно — то как бы и пожалуйста, какая разница, если бюджет у нас общий?
А нужно мне было в основном на замену протертых штанов и кроссовок с дыркой, на еду в дешманской столовке, на тетрадки и книги. Тратить деньги мне было некогда: я торчала в библиотеке до и после пар на философском, ходила на лекции по литературе на другой факультет и еще, раз уж есть пропуск, на шару посещала новый круг подготовишки, чтоб на этот раз уж точно сдать. Вечером ездила по маленьким клубам, куда можно было попасть бесплатно по флаерам, чтобы слушать какой-то андеграунд. Кроме того, тогда я снова начала общаться с отцом (я так и говорила: «познакомилась с отцом», потому что я его не помнила). Он заразил меня идеями анархизма и хиппанства, на тему которых давал читать книжки. Сам он нигде не работал, его содержали его родители, читал книги, смотрел кино — в общем, еще один прекрасный пример начитанного бедного человека.
К этому же времени мои родители решили, что тратить деньги им больше некуда. «У нас у каждого есть машина, мы даже купили маме шубу, ты скоро станешь взрослой, наша жизнь начинает терять смысл», — примерно так я помню объяснение, почему они хотят завести ребенка.
⬇️⬇️⬇️
Я и деньги: начало 2000-х Ч.2
Мы купили там несколько толстовок, лонгсливов и джемпер, в которых я проходила практически до выпускного. Но главный прикол этой покупки был в том, что она состоялась за месяц до того, как я пошла в новую школу.
Предполагалось, что она будет лучше. На деле учителей в ней так же не хватало, многие предметы отменялись, русский язык с незабываемым акцентом вела наша замечательная библиотекарша из Баку, а физику — женщина, которая не могла сама решить задачу без решебника, информатики то и дело не было, а учительница английского умела говорить только про London is the capital of Great Britain. Тем не менее, в новую школу на окраине строящегося района пошло много обеспеченных детей из новых квартир. Мне кажется, необычно хорошая одежда тогда сыграла роль маскировки и помогла ассимиляции.
В итоге я училась с разными детьми: кто-то получил квартиру в новостройке за многодетность и проживал в 4 комнатах на бабушку, дедушку, родителей и троих детей; кто-то жил с родителями в огромных квартирах с кожаными диванами, коллекционными куклами на полках и всякими удивительными штуками типа натяжных потолков, шкафов купе, ламинатом или плиткой с подогревом на полу. Кто-то тащился до школы в переполненном автобусе, кого-то забирал водитель. Обеспеченность не гарантировала ничего: самый богатый мальчик в классе стал спиваться уже в старшей школе, как и самый бедный (они, кстати, неплохо ладили). Мальчик, которого ждала дипломатическая карьера благодаря родителем, умер от рака в 17 лет. Самая умная ученица и отличница работала с 15 лет после уроков.
Я оказалась где-то посередине. У меня всегда были деньги, чтобы купить еду в столовой для моих более бедных одноклассниц, но если мы шли прогуливать школу в бильярдную — то за это платили богатые зачинщики. Для меня такие развлечения входили в категорию не обязательной блажи, а я не тратила деньги на то, что считаю ерундой, скорее, из принципа, чем из бюджета, ведь ерунда — для ерундовых.
Про деньги и я не думала: мне давали столько, сколько мне было нужно — а было нужно мне почему-то не так уж много. Мои школьные развлечения не требовали денег: я или трещала с подругой на философские темы, пока язык не отвалится, или читала книжки, или старалась поразить своим интеллектом воображение в чатах и на форумах, или играла в RPG. У нас в холодильнике всегда была какая угодно еда и мы купили раскладную кровать в недавно открытой Икее. Про эту воняющую клеем мебель из ДСП мы все мечтали, попадая в новенькие квартиры к богатым одноклассникам — но сами ездили в Икею больше как в музей, где нельзя купить экспозицию, но можно купить пару сувениров на память.
Так а что же это все значит про деньги в твоей системе ценностей, Настя? В результате наблюдения за жизнью деньги колебались для меня в спектре от несуществующей и несущественной материи — до того, что случается с людьми, как несчастье. В моём окружении я тогда не увидела примеров, когда люди воспользовались деньгами себе во благо. Во мне зародилось презрение к видимому достатку: после такого опыта до очень взрослого возраста я смотрела на людей с деньгами как на априори менее умных и заслуживающих уважения и доверия, более слабых и порочных. У меня не возникало идеи, что заработок может быть результатом значительных усилий или выдающегося ума.
Я знала, что для счастья нужен дом, еда и одежда — на другие применения денег у меня как будто не было фантазии. Меня обеспечили всем этим, но я вообще не задумывалась, что для супа в холодильнике нужен труд, человекочасы, заработок, планирование бюджета и траты. Я росла абсолютно оторванной от экономической реальности, и меня интересовало только богатство внутреннего мира человека.
А вы как, презирали когда-то богатство?
Лирический герой: от нонфика до блогов Ч.2
Чтобы сразу внести ясность, приведу несколько примеров нонфикшна с лирическими героями:
📖«Странная девочка, которая влюбилась в мозг» Венди Сузуки — самый яркий пример, в котором главы о нейронауке чередуется с главами о развитии самой авторки как нейроученой и о влиянии науки на ее личную жизнь;
📖«Политика у шимпанзе» Франса да Вааля — книга, которая сконцентрирована на десятилетиях наблюдений ученого за поведением сообщества обезьян. Но автор то и дело присутствует, как думающий и чувствующий аккуратный наблюдающий субъект, придавая повествованию человечности;
📖«Почти человек» Ли Бергер и Джон Хокс — люди, совершившие одно из важнейших открытий 21 века в антропологии, рассказывают от первого лица об обнаружении нового вида человека Homo naledi. Из трактата про археологию лирический герой превращает текст в приключения.
В нонфикшне герой находится часто не в центре, а где-то на периферии повествования, — тем не менее, он очеловечивает науку и добавляет эмоций в, казалось бы, чисто рациональную область. Конечно, если и другой способ сделать это: добавить разных героев и их истории — но для этого нужно иметь любовь к наблюдениями за людьми и склонность к более художественному письму. Как будто бы, это сложнее, чем содрать лирического героя с себя (мне так точно).
В своей первой книге «Homo Mutabilis» мне хотелось дать читателю надежду на изменения, рассказав о научных данных про способности мозга. Но проблема была в том, что вселяющий надежду селфхелп дико бесит: кажется, что он написан для здоровых, обеспеченный людей, еще и достаточно глупых, чтобы вдохновиться идиотским оптимизмом. Поэтому мне нужен был эксперимент над неудачливыми и неуспешным персонажем — и на его роль прекрасно подходила сама я.
Достав из своей истории нелицеприятные подробности про неудачи и слабости, неверие в себя и плохие выборы, я честно поделилась, как наука помогла лично мне. Читателям это дало не только доказательство, но и позволила принять научные советы не «сверху», от какой-то долбанной святоши — а от человека такого же (а может быть, и даже более несчастного и потерянного, чем они). Тогда лирический герой помог мне избавить читателей от ощущения наставлений и морализаторства — и это была его главная задача.
Вторая книга «Дневник войны» использовала лирического героя, как батискаф, в котором можно погрузиться в переживания войны и «примерить» ее на себя. Он создавал у читателей ощущение игры на выживание и экзистенциального делирия от первого лица. Я пока не понимаю, сколько лирической героини будет в книге про писательство, но третья книга точно не обойдется без этого приема. Скорее всего, это будет что-то вроде Вергилия, ведущего читателя, как Данте по кругам писательской реальности.
Хочу поделиться с вами приемами, которые можно использовать, чтобы начать вводить лирического персонажа в ваши тексты. Их можно узнать, подписавшись на мой Patreon за донат в 5$ или больше, чтобы прочитать все письма рассылки There Will Be Book (или купить только это письмо за разовый взнос в 10$).
За стойкой бара «Шалена мама» я сидела с рюкзаком, готовая ехать на вокзал: было 10 февраля, воскресенье, заканчивались каникулы — мне пора было возвращаться в университет. Я, разочарованная первокурсница, проторчала в Киеве недели три и окончательно поняла, что жизнь моя устроена, как бессмысленная шляпа, но что делать — непонятно. Меня провожали знакомые, было всё совершенно обычно.
Спустя 17 лет ни он, ни я, не можем припомнить в точности того разговора. Я только помню, как мы сидим в отдалении от остальных за стойкой на высоких красных стульях, и он наваливает мне очень интересную философскую телегу. Мы не успеваем закончить разговор, который становится все интереснее, и вдруг он говорит: останься еще на несколько дней. Я говорю, что уже замучила родителей чувака, который меня вписывал к себе. Он предлагает остаться у себя. Я колеблюсь только несколько секунд: настолько хорошими собеседниками не разбрасываются. Не помню, о чем шла речь, но это было не просто интересно, а чертовски важно!
Мы едем на вокзал, я беру другой билет и остаюсь еще на 4 дня до 14 февраля. Наши отношения так и пахли вокзалом более 10 лет. Сначала у меня были длинные до попы косы с ленточками, потом стрижка лесенкой, потом короткая прическа «под мальчика», потом — иссиня черный боб, потом розовое каре, но самый лучший период в моей жизни всегда начинался в районе 7 утра с запаха шпал на центральном вокзале Киева, где он встречал меня с завтраком из макдондальдса. Потом мы приезжали домой, где пахло пустотой и сигаретами, я утыкалась ему в плечо и на ближайшие дни или месяцы осознавала, что я наконец дома. У нас уже давно не пусто и мы бросили курить, но его плечо всё так же smells like home.
Теперь с того дня в «Шаленої мамі» прошло 17 лет. За эти годы мы были друзьями и романтической парой, неофитами одной религии и художником с одним именем, сожителями и парой на расстоянии, снова друзьями, состояли в гостевом и официальном браке — не менялось только то ощущение, которое подтолкнуло меня тогда взять билет на 4 дня позже. Ощущение ужасно интересного разговора, который очень не хочется заканчивать, потому что он Ужасно Важный и Меняет Всё. Нам до сих пор так же досадно, когда надо идти спать или возвращаться к работе, потому что разговор всё ещё не закончен, есть очень много чем поделиться и чего обсудить — и снова и снова хочется «поменять билет» (но есть и другие дела хех).
Справедливости ради, сообщаю: первые 10 лет были самыми сложными. Чтобы дожить до семнадцатой годовщины, нужно было многому научиться: прощать друг другу слабость и жестокость, доверять намерению каждого стать лучше и добрее, верить в возможности друг друга авансом, иметь много терпения и уметь ждать, учиться быть автономными и все равно выбирать друг друга, вместе склеивать разбитое одним — и еще раз прощать. Всё это, конечно, на фоне пронзительного счастья, которое сшивало все эти сложности вместе с потрясающими открытиями в психоделически разнообразное лоскутное одеяло.
После начала полномасштабной войны во мне появился суеверный страх писать что-то о нас. Хотя я не верю в предрассудки, каждый раз я внутренне замираю, как будто бы текст — это огромный магнит для ракеты, для злой судьбы, для смерти. Война меняет не только людей, но и отношения. Я тревожусь, как бы нам не погибнуть, и одновременно тревожусь, как бы нам если погибнуть, — то вместе. К сожалению, слишком много людей здесь теперь знают, каково обсуждать с любимыми: что делать, если тебя не станет? что делать, если меня не станет? Чтобы унять экзистенциальный зудящий страх, спорить, кого должны спасти, если встанет роковой выбор. И затем «выбивать» себе право погибнуть в этой истории ради спасения другого, соревновательно доказывая, кому будет невозможнее жить без другого…
… роторный насос, как бы хотелось пережить это злоебучее время, когда любая телега, даже о любви, заканчивается войной и смертью!
p.s. более внятный пост о любви тут, а наш подкаст — тут.
Я и деньги: конец 1990-х Ч.1
Я смотрела в заднее стекло красной «шестерки» на удаляющийся дом и думала, что не против, чтобы на этот раз это было навсегда. «Новый папа» понравился мне больше, чем предыдущий «новый папа». У нового был щенок ретривера, которого он явно очень любил, а предыдущий зарезал свою собаку прямо дома в качестве угрозы, чтоб мама не уходила (но боялась я его не только поэтому). Нового я совсем не боялась: он всегда был вежливый и поразил мое воображение тем, что мыл руки не только до еды, но и после.
В общем, в середине 90-х мне 5 лет, и переезды, приключения и нестабильность для меня закончились. Закончилась и очевидная бедность: отчим был талантливым инженером, который подался в строители и делал перепланировку у нуворишей, которые хотели переделать советские квартиры в постсоветские. Для меня эта работа звучала как «я ломаю стены». Работа была пыльная, но со свободным графиком и долгими выходными, в которые отчим занимался уборкой, ремонтом и приготовлением для меня таких изысканных блюд, как запеканка с зайчиком из изюма.
Мама устроилась на постоянную работу: на бывшем спортивном стадионе развернулся хаб для торговли хлынувшей в постсовок иностранной косметикой и парфюмом. Она редко имела выходные, уходила рано, а приходила поздно: иногда я ее вообще не видела, а иногда она успевала зайти ко мне в уже сонную детскую и поцеловать в лоб. Но прежде долго мыла руки: с работы, где она разгружала коробки с товаром, она часто приходила, черная, как трубочистка. Там она стала учиться настоящей торговле и заработку на разнице цен.
С финансами явно стало лучше: те самые глазированные сырки, которые мы раньше делили на всю семью по одному, теперь можно было съесть в одно рыло. Основой рациона все равно были маловразумительные сосиски, но появилась такая диковинка, как рыбные палочки для жарки. Я сужу о нашем достатке по такому инциденту: когда я за один день высыпала из окна сначала пакет пшена, а потом пакет гречки, чтобы прокормить бедных голодающих голубей, мама не злилась — она рассмеялась и купила другие пачки (но попросила больше так не делать).
Когда я пошла в школу, отчим устроился на постоянную работу в офис. Поэтому чтобы за мной смотреть, в нашу маленькую двушку переехали бабушка с дедушкой. Они спали на полу моей комнаты, обняв двух своих кошек. Я — на детской кровати, с которой скоро будут торчать ноги, обняв своего котика. В другой комнате — мама с отчимом и собака. Родители выдержали года полтора в таком составе, а потом я была признана достаточно взрослой, чтобы жить самой. Это было замечательное время, когда я отвечала на рабочие звонки отчима и перенаправляла звонивших на другие номера. А также время коммерсантов, сектантов, аферистов и«никому не открывай дверь, иначе тебя украдут или убьют».
К конце 90-х вся семья пыталась найти своё место в капитализме. Младший дядя, поторговав джинсами, стал работать на пиратов: в 1990-х они перезаписывали, озвучивали и продавали спираченные копии американских фильмов — потом они станут владельцами прокатных удостоверений и кинокомпаний-дистрибьюторов. Дядя останется работать в прокате кассет и дисков — бизнесе, который через 10 лет будет убит интернетом. Старший дядя, то потратив установочный капитал в очередной финансовой пирамиде, то неизвестным мне образом пережив наезды бандитов, организовал агентство недвижимости, куда нанимал друзей и родственников. Даже мой биологический отец, любивший анархизм, пытался делать какой-то бизнес по сборке и продаже телефонов, как я узнаю потом, — ровно до того момента, как его коллега пропал без вести после попытки договориться с бандитами. Тогда отец бежал на 2 года в деревню: по возвращению он уже никогда не пытался делать бизнес.
[продолжение ⬇️]
Я и деньги: начало 1990-х Ч.2
Люди вокруг занимались разным интересным: строгали трости, приводили в порядок краденные откуда-то старинные украшения, бесконечно печатали на печатной машинку и курили трубку — ну это когда не бухали по-черному, но это уже другая история.
Я сама играла в пуговицы и нитки, а также в многочисленных котят, которые несли наши подобранные с помоек кошки. Кстати, помойки в 90-х — это место ажиотажное. Наша мебель и другая утварь часто была с помоек: там можно было найти и стулья, и полки, и книги. (Наверное, всё, что выбрасывали новые собственники квартир во времена, когда стало можно свободно приватизировать и продавать недвижимость и пошли всякие эти обманные сделки с продажей и выдворением? Или разбогатевшие люди, которые делают ремонт? Не знаю).
И что же я и моё отношение к деньгам? Я помню, что во время гиперинфляции 1992-94 годов я думала, что сказочно разбогатела, получив в руки 10.000 рублей, но это продолжалось минуту, пока мне не объяснили смысл инфляции. Не помню, чтобы меня это, впрочем, расстроило или впечатлило. Не думаю, что в возрасте 4-5 лет я вообще понимала концепцию денег. Взрослые вокруг меня, хотя и пили иногда кипяток без чая, отчаявшимися не сильно выглядели. Сейчас мне кажется, что диета у меня была всё-таки не очень питательная, но тогда я об этом не знала.
Тяготы рыночной экономики были мне не так заметны, как радость от падения совка. Поколение моего деда было шестидесятниками — теми молодыми людьми, которые увидели в 60-е оттепель с рокнроллом и поэзией, с развенчанием культа Сталина и обещанием человеческого лица советской системы, — и которых потом нахлобучили коммунистическим реакционерством, застоем и цензурой. Поэтому падение советской цензуры приводило в восторг старшее поколение семьи: можно было расширять репертуар стихов, читать со сцены то, что еще 5 лет назад было немыслимо, не опасаться проверок афиш и предложений КГБ стучать на коллег. А молодежь в семье была в восторге, как мне кажется, от падения совковой морали: свободный секс, какие-то коммуны, попытки торговать и делать бизнес (пока «братки» по голове не надавали) — все это в начале 90-х было им как-то даже задорно, как по мне. По крайней мере, мне казалось, что они вполне развлекаются. Ну, это когда они по-черному не бухали: может быть, всё-таки что-то да шло не так — но я об этом не знала, да и история снова-таки не об этом.
Короче, что же этот период принес моему восприятию денег? Мне кажется, он заложил в базу моей личности отсутствие связи денег со счастьем, радостью, творчеством, собственной ценностью. Роль капитала для меня играл капитал социальный: большая семья, с которой вместе сажаешь и копаешь картошку в тяжелые времена, постоянные гости и походы в гости, где люди отдают друг другу одежду, книги, идеи для дальнейшей работы. Наличие людей вокруг и специфические связи поддержки и взаимопомощи, думаю, — первая из материальных ценностей, которая стала мне понятной на бессознательном уровне. В дальнейшем стратегию собирательства людей в какие-то сообщества взаимопомощи я реализовывала всю жизнь, потому что мне это, очевидно, было нужно для ощущения, что всё в порядке и работает, как должно.
Я никогда не думала о том, что это стало моей стратегией выживания и роста, в том числе денежного, пока не села писать пост про деньги, который пришел совсем не к ним. Такие дела.
А вы что узнали про деньги в начале 90-х?
Нужно ли читать, чтобы писать? Ч.2
Тут, конечно, есть нюанс: до написания своей книги я уже занималась темой мозга 3 года и прочла некоторое количество книг и исследований для подготовки десятка научпоп статей. Но всё равно, даже в экспертном письме, на мой взгляд, дело не в количестве книг, а в качестве подбора текстов и качестве самого чтения. В конечном итоге — дело в качестве понимания и глубины видения своего предмета. Для этого качества можно быть необходимым не столько прочитать множество научных работ, а быть очень хорошо знакомым со своей темой на практике (как в случае с высаживанием детей на горшок) или иметь свой особенных подход к теме, которой вы давно горите (например, особе отношение с домашними растениями, из которых выходит не только ваш зеленый сад, но и ваша философия).
Справедливости ради, я встречала и другой подход: принципиальный отказ изучать авторитетные тексты из своей области ради «независимости и свежести» мышления. Он приводил к тому, что человек тратил большое количество сил и времени на «изобретение» уже существующих банальных, а то и устаревших концепций, аргументация в текстах была слабой, а мысль развивалась с трудом. Такой подход, думаю, может быть актуальным в некоторых видах художественной практики, где наивность и «диковатость» — осознанный принцип. Но всё-таки важно помнить, что мы ткём ткань нашей мысли из той информации, что мы потребляем. Если вы не читаете книг/исследований совсем, то стоит задуматься, что и откуда поступает в ваше сознание в качестве материала для ваших мыслей. Чтобы хорошо писать, нужно уметь хорошо, качественно и глубоко думать — и это вряд ли возможно без чтения чего-либо хорошего.
В общем, я бы сказала, что тут нам как авторам нужен сбалансированный подход. С одной стороны, нам нужна постоянная поддержка нашей осведомленности и актуальности идей, которыми питается наше творческое мышление. Но нам не нужно останавливать нашу писательскую деятельность под давлением идеи «недостаточности знания»: знания всегда будет недостаточно (если нет, возможно, вы устарели) — а писать надо уже сейчас.
С другой стороны, нам стоит больше доверять своему опыту, своему взгляду и способности мыслить. Но нам не нужно быть самонадеянными и думать, что если мы уникальны, то мы лучше других и не нуждаемся в знаниях.
Это отрывок из моего еженедельного письма There Will Be Book, которое можно полностью прочитать за разовый взнос 10$ на моем Patreon (или подписаться и читать 4 рассылки в месяц за 5$). В продолжении письма я делюсь своим подходом к сочетанию внешнего и внутреннего знания к написанию новой книги — и предлагаю укороченный алгоритм для постоянных итераций знание/письмо.
Давайте обсудим, как вы работаете над своими идеями, много ли читаете о них и не мешает ли вам это «придумывать своё»?
Два типа творчества Ч.2
Я была на распутье между аполлоническим и дионисийским: между текстом и изображением, между рациональностью и мистицизмом, между наукой и психопрактиками итд. Но наблюдения за людьми показали мне, что дионисийский подход требует рискнуть своей жизнью, погружаясь в экстаз и ища в нем вдохновения.
Дионисийский путь освобождения — это магический путь освобождения через отказ от собственной воли, когда художник полностью уходит в подчинение вдохновению, позволяет бессознательному захватить себя и управлять собой, когда он призывает воображаемых демонов, чтобы слиться с ними. Способ выйти за свои пределы для дионисийца — трансгрессия через абсолютную негативность, отрицание всех ограничений и погружение в чувственный опыт до опьянения, оргазма, безумия и вплоть до смерти.
Большинство людей на этом пути теряют разум и здоровье, так и не становясь значимыми величинами и не оставляя ничего интересного другим. Это часто еще и путь мрачного разложения, в которой творческие находки — статистическая случайность больше, чем закономерность. Чтобы выбрать такой путь, нужно быть абсолютно захваченной своим вдохновением — для такого подхода во мне всегда было слишком много критического разума. Не зря музыка мне не то что не давалась, а даже и не особенно интересовала, в то время как слова и философия — были моей стихией с ранних лет.
Наблюдая за философами и писателями, я увидела, что аполлонический дисциплинированный подход к творчеству, как к труду, и виденье творческого пути как долгого роста над собой — приносят плоды более взвешенные. На этом пути ты можешь не создать ничего выдающегося тоже, но по крайней мере, обзаведешься пониманием, которое поможет улучшить какие-то аспекты мира и помочь другим. Аполлонический путь — это аскетический путь освобождения от вдохновения через его подчинение своему разуму. Его способ преодолеть себя — трансценденция, выход за пределы чувственного опыта в абстракцию, в видении бога, в Абсолют и пустоту в буддийском смысле.
Второй путь оказался мне более подходящим: абстрактное интересовало меня всегда больше чувственного, абсолютное и универсальное — больше частного и уникального, безумие казалось мне скучным, банальным и печальным, а не загадочным и плодоносным. Кроме того, я очень любила слова и философию, а затем полюбила и язык науки.
Интересно, как в вас проявляется дионисийское и аполлоническое начала и что помогает вам работать над своими произведениями.
Это кусочек моего еженедельного письма There Will Be Book, которое можно полностью прочитать за разовый взнос 10$ на моем Patreon (или подписаться и читать 4 рассылки в месяц за 5$). В 7 письме даю 5 практических лайфхаков для организации творчества по аполлоническим принципам.
Когда мы пишем книгу, нам может казаться, что мы просто хотим поделиться информацией или опытом — но как по мне, мы пишем код, который запустит программу в мозгу читателя. Может быть, точнее было бы сравнить это с игрой, когда мы полностью создаем механику, но у игрока есть свобода в том, как ее пройти: с какой скоростью и интенсивностью, что-то пролистать или прочитать от корки до корки, супер внимательно или оставляя много свободы для блуждания мыслей.
Как такой подход может дополнить изначальную идею, о которой мы говорили в прошлый раз? А очень просто: он открывает для нас возможность тестировать идею в разных медиумах. Если вам такой тест, конечно нужен: иногда хочется, наоборот, закрыться герметично и выплеснуть все, что живет внутри. Но я вот выросла, как писательница, полностью в соцсетях, и привыкла к письму как к постоянной коммуникации. Поэтому для меня частью написания большого текста, и тем более, книги, всегда был сбор данных о том, как что-то переживают другие люди.
Как правило, я использую для этого соцсети: устраиваю опросы, предлагаю продолжить мысль в комментариях, собираю статистику в сториз. Но в этот раз мне пришло в голову нечто совершенно иное. Если я хочу писать книгу о том, что писательство — это работа с восприятием и содержимым собственной психики, почему бы мне не поработать с восприятием и содержимым не только своей головы?
Так я придумала идею писательского кружка (или, скорее, кружков), в которых я отработаю запуск своего мыслительного «кода» на базе мозгов других людей и посмотрю, что выйдет из этого эксперимента: как он сможет повлиять на виденье книги, насколько ценный другим мой материал и может ли он что-то дать другим людям, или это будет просто творческие мемуары, скажем. Уже полтора месяца веду такой кружок, пока рано подытоживать, но кажется, что результаты превзойдут то, что я ожидала получить. Я думаю, что продолжу набирать такие писательские кружки в будущем, и эта работа круто дополнит материалы для моей книги, придав ей практической ценности.
Это отрывок из нового, седьмого выпуска моей рассылки There Will Be Book. Вы можете читать её, присоединившись к моим патронам на Патреоне (в комменте) с донатом 5$ и больше. Этот выпуск можно купить за разовый 10$ взнос.
Деньги Ч.1
В тиктоке тренд: американские зумеры решают провести 2025 год без лишних трат: обещают не покупать новой одежды, телефон, косметику, декор для дома, духи — и бог знает, что еще. А я думаю: вот прикол, люди мечтают жить жизнью, от которой ты, в свою очередь, старательно уходишь.
Родившиеся в 1980-90е в доживающем совке и его останках, многие из нас и не знали, что были бедны: ну разве может быть бедным человек, у которого есть, скажем, ботинки? Мне кажется, дело в том, что бедность — понятие относительное. Как только мы выбираемся из-за порога нищеты, когда не хватает на еду и проблемы с крышей над головой, наше ощущение достатка формируется на базе сравнения с возможностями окружающих. Тогда все были бедными, — можете сказать вы (и будете правы). Но тем коварнее неосознанные последствия.
Привычки бедности остаются, даже если мы не задумываемся о таком своем опыте. Мы можем встретить людей, которые регулярно посещают омолаживающие косметические процедуры — и тащат на дачу матрас с помойки; людей, которые занимают управленческие должности с хорошей зарплатой — и экономят на своем комфорте в дороге, выбирая запредельно неудобные дешевые пути передвижения; хорошо одетых людей, которые ходят дома в тряпье, похожем на половую тряпку школьной уборщицы, или тех, кто тратит деньги на путешествия, но жмется заплатить за регулярное медицинское обслуживание, вовремя сдавать анализы или ходить к стоматологу (потому что дорого). Всё это примеры своеобразных кентавров: людей, в психике которых логика бедности замысловата переплетена с логикой достатка.
В каком-то смысле таким людям нужен противоположный тренд: в 2025 году меньше экономить (ужиматься мы и так умеем до невиданно маленьких размеров!), учиться рассматривать траты на себя, как инвестиции, и думать, как можно увеличить свой доход такими инвестициями (и не только ими). Нас не учили этому: как и многое другое, такие навыки придется подарить самим себе самостоятельно.
Я не знала, что мы бедные, когда была маленькая. Но когда училась в институте и для меня наступил этап самостоятельной жизни, я смогла окунуться в этот опыт на новом уровне: симпатичные обноски подруг и родственниц, кнопочные телефоны, макароны с подсолнечным маслом дома и бесплатная каша в столовке как основа рациона. Штаны носились, пока окончательно не протирались. Ботинки из кожзама — пока не трескались пополам. Затасканная, просиженная, порвавшаяся одежда по семейной традиции чуть ретушировалась и превращалась в «одежду на каждый день». Иногда даже бывало так, что дорога домой превращалась в квест: найду ли я под ларьками с пирожками и шаурмой у метро достаточно монеток на проезд или повезет меня маршрутчик за четверть цены. В конце-концов, пешие прогулки полезны для здоровья.
Во взрослом возрасте опыт безденежья уже не так страшен и даже стимулирует изобретательность: от навыков развивать отношения (чем больше друзей — тем больше возможностей приехать к кому-то поесть) до идей для странного студенческого заработка (я подрабатывала бровисткой, делала грим на съемках, помогала фотографу отбирать и редактировать серии, была репетитором для старшеклассников итд). Хотя, конечно, отчаяния и безысходности там тоже было полно.
[продолжение ⬇️]
Мой личный топ-5 2024
Выбор года — закончить 3/4 пути до аккредитованного коуча ICF уровня PCC. 8 месяцев без пропусков и с отличными оценками несмотря на обстрелы, отключения электричества и интернета. Можно сказать, принять это решение в таких обстоятельствах было труднее, чем его потом выполнить. Отдельно горжусь, что смогла организовать клуб профессионального коучингового чтения с коллегами и читать для него по одной книге в неделю. Не знаю ничего лучше системного познания и системной же реализации познанного в практике. Спасибо моей кукухе и концентрации, что они выбрались из ПТСРного состояния и вернулись ко мне в полном объеме через 2 с хвостиком года ментальной инвалидизации.
Провал года — моя работа с календарем. Оказалось, что у меня есть не только издавна известные мне трудности с цифрами в смысле счета, но и трудности в работе с числовыми абстракциями, которые должны кодировать реальное время. Все эти дни, числа и часы — это какая-то неуловимая белиберда. Я использовала цифровые и аналоговые записи в 3 разных местах, чтобы снизить вероятность ошибки — и это единственное, что спасло меня от полного краха. Бонус этого опыта в том, что я всё же стала чуть лучше понимать, что календарь — это не игра в тетрис, а схема реальности, и научилась чуть лучше планировать время.
Битва года — номинацию делят пополам битва с реактивной депрессией, в которую я чуть было на затолкала себя сама, и битва за донаты на скорые, за спасение жизней, за небезразличие, за кооперацию и помощь. Первая закончена победой, вторая продолжается всё время, сейчас сбор на скорые идёт сюда:
PayPal serg.m.y@gmail.com,
USDT TNgbgWXeaZts7qACaFPtPiofX5nCUCmyZn (TRX Tron TRC20)
и на новую карту https://send.monobank.ua/jar/2U5z1kHayJ.
Трудность года — социализация во взрослом возрасте. Тут меня поймут многие эмигранты: когда есть привычка, что ты везде нужен и с тобой хотят знакомиться и дружить, а потом ты попадаешь в общество, где вся твоя работа обнулилась — чувствуешь себя растерянным. Ты начинаешь поход по социальной лестнице с начала, но ты уже слишком взрослый и профессиональный, чтобы социализироваться с 20-летними, которые на твоем уровне в социальном смысле — но не в смысле образования, профессионализма и амбиций. А людям твоего уровня образованности и профессионализма ты неинтересен, так как с тебя — ни полезных знакомств, ни интересных проектов. Как никогда понимаешь, что за твой внутренний мир тебя любит только парочка близких, а для развития отношений с новыми людьми нужны экономические расчеты и теория игр — и это нормально.
Победа года — над одним из следствий военной травмы, которую можно назвать синдромом слепоты к будущему. Это когда ты не можешь планировать больше чем на пару дней или недель, потому что твоя жизнь замерла в безвременье, в котором не может быть никакого будущего и никаких планов. Похоже на спазм в духе стрессового «замри», но не физический, а психологический. Самое неприятное в том, что из-за этого ты разучаешься чего-то хотеть от будущего. Победой было под конец года начать пытаться формулировать какие-то варианты и учиться прислушиваться к себе, чтобы снова освоить навык видеть картинки будущего и предпочитать какие-то из них другим.
С удовольствием послушаю про ваш опыт в соответствующих номинациях 😃
«Куда мне дальше жить?» Ч.2
В результате через 8 сессий Катерина решилась и выбрала одну из своих самых амбициозных идей, как цель, чтобы начать путь в новой профессии мечты и отметила рост внутреннего ресурса и мотивации делать то, что приведет её к этой цели.
Вот, что Катерина сообщила о своих впечатлениях от работы:
«Очень важным для меня было удержание формата сессий на протяжении всего процесса — у Насти получилось работать исключительно на моем материале, без внесения своих смыслов, оценочных суждений, личных советов, при этом сохранять активную, заинтересованную, не отчужденную позицию, и что-то строить из моего материала. У меня сохранялось ощущение её "адекватности", то есть понимания сути моего содержания и поддержания моего уровня абстрактности разговора.
Настя указала мне на пару "психологических" тем для возможного рассмотрения с терапевтом, которые ограничивают решение основного запроса, что я считаю точным и основательным замечанием. Однако мы также разобрали их логику, что даёт мне возможность обмыслить их самостоятельно.
Результат собирался из исключительно из собственных ресурсов и содержаний, поэтому очень важно было следить за собственной готовностью вкладываться и работать на результат. Поэтому в моем случае считаю, что то, что удалось получить — весьма позитивно, есть что положить в основание и чем себя направлять.
Мне понравилось Настина заинтересованность и увлеченность процессом и результатом. Мне приятно работать с людьми, которым нравится то, что они делают, и которые стараются делать работу хорошо.
Формат общения мне тоже подошёл, он партнерский, не менторский, не учительский. Мне было свободно, легко говорить то, что хотелось, долго молчать или говорить, что я что-то не знаю, не могу о чем-то думать или решать».
Для меня сессии с Катериной были похожи на совместное созерцание тихого озера. Когда долго-долго всматриваешься в его загадочную глубину, — а потом, когда выходит полная луна, из его бездонности поднимается и раскрывается цветок лотоса. И может быть, если бы не созерцание — он бы не решился показаться миру?
Я и деньги: конец 2000-х. Ч.2
Мама родила и ушла с работы как раз когда я заканчивала первый курс. Это было тяжелое время: я изучала весь материал первого курса по второму кругу, была разочарована в преподавателях, не справлялась с нагрузкой, теряла всякие ориентиры в жизни, плюс наступало время покидать квартиру, в которой не было места для трех взрослых людей с младенцем. Меня отселили в квартиру прабабушки вместе с кошкой. Мне было 18 лет и я вообще не понимала, что делать со своей жизнью, когда покоренные вершины то ли главного, то ли лучшего оказались не тем, что мне нужно.
Именно в это время я влюбилась и решила бросить универ и уехать в Украину. Не прошло и года, родители опять прочли лекцию о том, что нельзя бросать универ, иначе я не смогу себя содержать — и окончательно меня запутали в вопросах стратегического планирования. Так в 19 лет я оказалась в другой стране, без образования, без перспектив работать и без понимания, что я такое. Мои родители резко обеднели, лишившись большей половины дохода и приобретя много болеющего младенца. Финансовый кризис 2008 года сказался на работе отчима.
Мне некому было помогать и некуда было возвращаться. Я, прямо скажем, повисла на своей будущей свекрови, как полудохлый птенец (причем сильно будущей: мы решим пожениться только лет через 10). Все мои пожитки умещались в чемоданчик, а все мои накопления — был мой внутренний мир, который я от отчаяния усердно развивала дальше. Я пообещала себе получить университетского уровня образование без университета и решила, что буду жрать землю и пить снег, но стану художником. Ведь художникам деньги не нужны, они живут «высоким». Вот, например, Ван Гог… ну и так далее.
Таким образом, благополучие длилось ровно 10 лет: с 1998, когда деноминация рубля привела к тому, что мамина нелегальная складская работа с перепродажей импортного парфюма и расчетом в долларах превратилась в хорошо оплачиваемую, — и до 2008 года, когда мама перестала работать. Это десятилетие — как кусок масла между двумя подсохшими кусками хлеба моей детской бедности и затем моей юношеской бедности. Было вкусно, но очень мало. Конец 2000-х окончательно сформировал мое мышление полностью оторванным от представлений о деньгах и заработке.
Я была уверена, что живу в параллельной миру заработка вселенной, где собираются умнейшие кочегары и дворники. В моем мире было ооооочень много работы. С утра до позднего вечера я самостоятельно изучала академический рисунок и живопись, историю искусств и философии, религии и мистические учения, даже немного астрофизику! Я рисовала, рисовала и рисовала, потому что только практика и труд могли реализовать талант. Горы бумаги, фанеры, изрезанных газет и журналов, на холсты не было денег. Но денег в моем мире не было вообще. И дело — во мне. Это я не стою ничего, ведь я странная и не от мира сего. Это во мне нет ничего ценного для людей, что они когда-либо захотели бы оплатить. Это я выбрала то, что никому не нужно: искусство, философию, познание. Но также бедность — это требование судьбы: чтобы быть художником — нужно сначала умереть от голода и болезней, и только тогда ты получишь награду гениев, посмертную славу. «Вот умру я и они поймут!», короче.
В моем мире не было денег, я не думала о том, откуда они берутся и как это связано с пользой для других. Но при этом полностью один на один с бедностью, улицей и необходимостью себя обеспечивать я не столкнулась: меня кормили и грели дотации извне. Я всё больше уходила в себя и в ощущение разрыва с тем, как живут другие люди, встроенные в общество. К 20 годам я выросла грустным гибридом из фантазий советской интеллигенции о чистых бессребрениках, идеалах либеральной молодежи 90-х о независимом и самостоятельном индивиде и из убеждений не справившихся с освоением рынка хомо советикусов о недоступности денег порядочным трудом.
А когда вы стали самостоятельной финансовой единицей и что (или кто) вам помогло в этом?
Дублирую для удобства текстом реквизиты для сбора на машины скорой помощи:
PayPal: serg.m.y@gmail.com
PaySend: 4441 1111 2967 6353
Olena Novikova
Apple/Google Pay: https://send.monobank.ua/jar/2U5z1kHayJ
USDT: TNgbgWXeaZts7qACaFPtPiofX5nCUCmyZn (TRX Tron TRC20)
Как ввести лирического героя в нонфикшн
Представить свое писательство без лирического героя мне сложно, даже если речь идет о нон-фикшне. Это связано с тем, что мое письмо развивалось органически как вынесенная вовне функция психики, сконцентрированная на анализе реальности и себя. Я начала вести дневники в 11 лет и писала с тех пор практически ежедневно безо всякой метарефлексии над своим методом, не задумываясь о «я» и том, что такое «мое восприятие».
Уже взрослой я работала в критике и журналистике, где редко использовала лирического героя. Тем не менее, пережив период ученичества и необходимости подчиняться всяким правилам, я всё-таки думаю, что лирический герой в наше время — часто уместный прием. Особенно если учесть, что огромное количество писателей существуют сейчас в формате блогов — и этот тренд будет только усиливаться по мере дальнейшего развала уже ставших старыми «новых» медиа типа интернет-изданий. В каком-то смысле, соцсети делают нас лирическими героями ленты.
Чтобы сразу внести ясность, приведу несколько примеров нонфикшна с лирическими героями:
🧠«Странная девочка, которая влюбилась в мозг» Венди Сузуки — самый яркий пример, в котором главы о нейронауке чередуется с главами о развитии самой авторки как нейроученой и о влиянии науки на ее личную жизнь;
🐵«Политика у шимпанзе. Власть и секс у приматов» Франса да Валя — книга, которая сконцентрирована на десятилетиях наблюдений ученого за поведением сообщества обезьян. Но автор то и дело присутствует, как думающий и чувствующий аккуратный наблюдающий субъект, придавая повествованию человечности;
🦴«Почти человек» Ли Бергер и Джон Хокс — люди, совершившие одно из важнейших открытий 21 века в антропологии, рассказывают от первого лица об обнаружении нового вида человека Homo naledi. Из трактата про археологию лирический герой превращает текст в приключения.
В нонфикшне герой находится часто не в центре, а где-то на периферии повествования, — тем не менее, он очеловечивает науку и добавляет эмоций в, казалось бы, чисто рациональную область. Конечно, есть и другой способ сделать это: добавить разных героев и их истории — но для этого нужно иметь специфический художественный талант и наблюдательность, а также большой интерес к другим людям. Как будто бы, это сложнее, чем содрать лирического героя с себя.
В своей первой книге «Homo Mutabilis» мне хотелось дать читателю надежду на изменения, рассказав о научных данных про способности мозга. Но проблема была в том, что вселяющий надежду селфхелп дико бесит: кажется, что он написан для здоровых, обеспеченный людей, еще и достаточно глупых, чтобы вдохновиться идиотским оптимизмом. Поэтому мне нужен был эксперимент над неудачливыми и неуспешным персонажем — и на его роль прекрасно подходила я. Достав из своей истории самые нелицеприятные подробности про слабости, неверие в себя, неудачи и плохие выборы, я честно поделилась, как наука помогла лично мне. Читателям это помогло не только получить доказательство, но и принять научные советы: не сверху от какой-то правильной святоши — а от человека такого же, а может быть, и более их достойного сожаления. Тогда лирический герой помог мне избавить читателей от ощущения наставлений и морализаторства — и это была его главная задача.
Вторая книга «Дневник войны» использовала лирического героя, как батискаф, в котором можно погрузиться в переживания войны и «примерить» ее на себя. Он создавал ощущение игры на выживание от первого лица у читателей.
Я пока не понимаю, сколько лирической героини будет в книге про писательство, но и третья книга точно не обойдется без этого приема. Скорее всего, это будет что-то вроде Вергилия, ведущего читателя, как Данте по кругам писательской реальности.
Мне бы хотелось поделиться с вами шестью приемами, которые помогут научиться вводить лирического персонажа в ваши тексты. Их можно получить, подписавшись на мой патерон донатом от 5$ и получить еще 10 предыдущих рассылок о писательстве (или купить одно это еженедельное письмо за 10$).
Я и деньги: начало 2000-х Ч.1
Это было странное время начинающейся диссоциации нашей большой семьи. У старшего дяди, который смог устаканить отношения с бандитскими группировками и преуспел со своим агентством недвижимости, появилось много денег и он купил домик. Мне кажется, мы всей семьей считали его немного своим: все приезжали и помогали засевать газон, сажать кусты, я вместе с его женой ездила по сельхоз рынкам за всякими цветами и садовой утварью, помогала сидеть с первым братом. У меня была в доме «своя» комната и возможность в свободные часы читать книги из дядиной библиотеки в огромном зеленом кресле возле кадки с пальмой, которая для меня была символом богатства и экзотики.
Дядя устраивал семейное караоке, в котором тому, кто споет «на сто баллов» достанется сто долларов. Мы напоминали кучу булькающих суетящихся кур, которым бросают зерно. Я вспоминала, как нас возили на школьной экскурсии к «нулевому километру Москвы» — там иностранцам надо было бросать монетку на счастье. Как только монетка издавала первый пронзительный дзеньк о брусчатку, на неё в тихом остервенении бросались бездомные, бедные старухи и калека, расталкивая друг друга, чтобы потом снова замереть в ожидании следующего туриста.
Дядю окружали странные люди, совсем не похожие на друзей бабушки и дедушки — театральных работников, преподавателей творческих вузов, литературоведов. У них были красные лица, золотые цепи и юмор, который я не понимала. Он все чаще выпивал: всё начиналось с фантазии о барстве, когда ему на обед должны были подать щи или борщ с луком и стопкой водки — но стопка превращалась в две, три и все мы умеем считать до литра.
Богатый дом ветшал и изнашивался, а обитые бархатом диваны с деревянными ручками покрывались пролежнями от его алкоголического изнеможения. Праздничные семейные посиделки становились реже, а затем и вовсе стали невозможными. Иногда дядя трезвел и в мрачном похмелье обращался к Богу. Однажды он толкнул пятилетнего сына на колени и с подзатыльником приказал: «Молись Боженьке!» — а я не смогла справиться со своим ступором и ничем помочь. Чем дальше, чем больше у него было детей и тем больше насилия происходило в доме.
Бабушка и дедушка критиковали сына и его жену за ненужную роскошь: тяжелые шторы с огромными кистями, кованые решетки с узорами для окон, их машины. Отношение их к достатку всегда было парадоксальным и диссоциативным. Бабушка нередко покупала себе новые наряды, чтобы они сочетались по цвету (особенно любила фуксию), но большую часть жизни проводила в перештопанных в пятьсот слоев колготках, дырявых футболках, с резиночкой на ширинке вместо сломавшейся молнии. Главной метафорой их отношения к достатку для меня навсегда стала рубашка моего деда, которую он надевал, выступая и читая стихи в актовом зале то одной, то другой школы. У неё на спине была дырка, прожженная утюгом — но он носил ее, так как дырки под концертным пиджаком не было видно.
Когда они выезжали на свои 6 соток, то как будто с облегчением отбрасывали все приобретения капитализма. Да и у каждого из нас в их доме на чердаке или в пыльном шкафу был свой набор тысячелетних драных шмоток с невыводимыми пятнами масла, с намертво приевшимся к рукавам бетоном, с прожженными лацканами. Облачившись в эти безумные наряды, мы все вне зависимости от заработка обязательно ходили на помойку, ведь там всегда могло быть что-то полезное.
Где-то посередине между этими качелями были мои родители. Мы тоже ходили дома в дранине: у меня лет до 25 не было представления о домашней одежде как о чем-то прилично выглядящем. С другой стороны, они могли внезапно купить новую модель музыкального центра, в честь одного выходного в месяц поехать в дорогущий боулинг и купить мне что-то, о чем я просто заикнулась, чтобы загладить свое отсутствие.
В 12-13 лет я первый (и последний) раз побывала в Европе и в настоящем торговом центре. В тогда локальной ZARA, которой у нас не было, шмотки стоили гораздо дешевле, чем на наших рынках, и были гораздо прикольнее.
⬇️
Лирический герой: от нонфика до блогов Ч.1
Не знаю, как вы, а я не могу себе представить писательство без лирического героя, даже если речь идет о нон-фикшне (при том, что художественную литературу я вообще никогда не писала).
Я думаю, в моем случае это связано с тем, что письмо развивалось для меня органически — как вынесенная вовне функция психики, сконцентрированная на анализе реальности, а затем и себя. Я начала вести рефлексивные дневники в 11 лет и писала с тех пор практически ежедневно безо всякой метарефлексии над своим методом, не задумываясь о «я» и том, что такое «мое восприятие». К тому времени, как я впервые попала в среду, где пишут профессионально, мне уже был 21 год — и после 10 лет привычки мне крайне сложно было осознать письмо как инструмент, отдельный от «меня». Это был болезненный переход. С учетом того, что он происходил в стенах учебной институции, это в каком-то смысле происходило через переламывание себя.
Сейчас, когда пишу это, вспоминаю сцены истории становления Черной Мамбы под учительством Пей-Мея из фильма Квентина Тарантино «Убить Билла».
В её случае это было переосвоение владения телом, в моём — письменной речью. Но и то и другое требует, в первую очередь, изменение навыков работы с умом. В какой-то момент яма непонимания и неудач достигает предела фрустрации, которую еле можешь выдержать — и хочется сдаться. Этот, кстати, тот момент освоения навыка, когда ни в коем случае нельзя прекращать и сдаваться: именно из этих моментов уходят сломанными, потерявшими веру в себя. Именно после них в отношении конкретной амбиции можно приобрести ту самую выученную беспомощность, о которой так много говорят. Достигнув дна, нет никакого шанса выжить, кроме как изо всех сил отталкиваться и грести вверх.
Так было и со мной. Где-то курсе на третьем я вообще потеряла понимание, как писать, и постоянно ходила с несданными работами. Но так как я не оставляла попыток, скоро навык письма стал трансформироваться: я смогла переключаться между регистрами и интонациями, делать стилизации, смело бредить на бумаге — и у меня появилось ощущение, что я могу овладеть любой темой, жанром и формой при необходимости.
После этого я работала в критике, журналистике и научной журналистике — где очень редко использовала лирического героя. И тем не менее, пережив период ученичества и необходимости подчиняться всяким правилам, я всё-таки думаю, что лирический герой в наше время — часто уместный прием. Особенно если учесть, что огромное количество писателей существуют сейчас в формате блогов — и этот тренд будет только усиливаться по мере дальнейшего развала уже ставших традиционными «новых» медиа типа интернет-изданий. В каком-то смысле, соцсети делают нас лирическими героями ленты.
[продолжение ⬇️]
Я и деньги: конец 1990-х Ч.2
Дефолт 1998 года мы встретили, думаю, нетипично. Много было проблем тогда, но вот та самая мамина грязная работа с утра до вечера без выходных была за доллары — так как торговля иностранным парфюмом велась «в черную» с поставщиками. Когда рубль обвалился, на ее заработке это не сказалось. Были другие проблемы: на одной неделе на них наезжали бандиты, на другой — налетали налоговики, на третьей — бизнес у бандитов пытались отжать с ОМОНом какие-то еще чиновники. Одно время торговцы пытались прикинуться дохлыми, и всем пришлось разобрать товар со склада по домам: парфюм занимал пол моей комнаты (правда, я больше была в восторге от ксерокса, совмещая газетные страницы с фотографиями моих родственников, которых якобы «застукали в бане с проститутками»).
Ситуация с долларом привела к серьезным изменениям. Два года назад мы копали картошку, выращенную на ничейной земле рядом с лесом на даче, а теперь едем в Турцию, покупаем всей семье роликовые коньки и на день рождения идем в тогда засраный парк отдыха имени Горького, чтобы отдать какие-то немыслимые деньги за то, чтобы прокатиться на аттракционе «Ниагарский водопад». Примерно в такой обстановке я подошла к Миллениуму, мне было 10 лет.
Так и что же в этом периоде было про деньги? Они в это время стали явно присутствовать в моей жизни: в коридоре под зеркалом отчим вытряхивал карманы — и там оставалось полно мелочи и иногда скомканные бумажки. У него даже не было кошелька для денег! Мне кажется, этот образ отражает глубинную психологию денег поколения, которое первым стало учиться зарабатывать в рыночной экономике: деньги — это случайная неструктурированная грязь, застрявшая в щелях реальности. Мы не знаем, сколько их у нас — но пока они есть, нужно тратить их, и тратить на то, чего только что был дефицит. На еду и приятные впечатления — ведь завтра этого снова может не быть. То ли из-за возраста, то ли из-за характера моих родителей «этого может не быть» было совсем не тревожным, а реально пофигистическим. Наплевательское отношение к собственному труду и будущим возможностям — это, думаю, следствие воспринятого отношения к себе: от правительства, от шоковой терапии, от судьбы в целом.
В итоге я была странным гибридом бедности и достатка. У меня редко был фокус на материальных желаниях, видимо, из-за привычки с детства, что ничего нельзя купить. Я помню, что хотела и получила тамагочи во 2 классе. И почему-то в 12 лет у меня случился регресс и я очень плакала, что хочу коляску для пупса, с которым я таскалась в более раннем детстве. Родители в итоге сдались и купили, а я с ней почти не играла — и мне было за себя очень неудобно. Я не различала бедно и более хорошо одетых детей в школе: и то и то было мне знакомо и проходило, не отмеченное размышлениями.
В общем, эти валяющиеся под зеркалом монетки очень отражают второй урок жизни про деньги: деньги — это что-то неважное. Неважно, если их нет, ведь есть другие важные вещи. Неважно, если они есть, ведь есть другие важные вещи. Мне кажется, именно этот период неравномерного роста достатка у людей, живущих в одних домах и учащихся в одном классе, научил меня не обращать внимания на деньги, статус, одежду и концентрироваться на ощущениях от человека и всей ситуации.
Большой минус был в том, что я ничего не узнала о том, как деньги появляются, какая связь между усилиями и заработком, между спросом, идеей и формулированием предложения. Этот вакуум понимания денежных механизмов, полный разрыв представлений о труде и достатке будет со мной до взрослого возраста и определит важнейшие выборы на моем пути.
А что вы поняли про деньги, когда они стали у вас появляться?
Зачем книге структура (и как её найти)
Структура — это невидимый каркас, на которую мы нанизываем слова и вообще все полотно текста. И хотя читатель воспринимает именно слова и не замечает структуру (если только он не профессиональный читатель) — но именно структура определит, что он вынес из книги, какие эмоции пережил, какой путь пройдет его мышление и что он запомнит из чтива: разрозненные факты и впечатления или цепочку аргументации, которая сможет встроиться в его мышление и даже изменить его.
Вспоминаю как яркую иллюстрацию силы структуры впечатливший меня в подростковом возрасте роман сербского писателя Милорада Павича «Внутренняя сторона ветра». Книга основана на античном мифе о Леандре, который влюбился в жрицу Афродиты Геро, жившую на другой стороне Дарданелл. Ради любви юноша каждую ночь переплывал пролив, ориентируясь на маяк Геро, — но однажды маяк погас, и он утонул, а его возлюбленная покончила с собой. Павич рассказывает эту историю, превратив реальный залив в реку времени: возлюбленных разделяет не вода, а 200 лет. А еще он разделил их структурой: часть про Леандра начинается с одной стороны книги, а чтобы прочитать про Геро, книгу нужно перевернуть и начать читать с другой стороны обложки. Какая яркая метафора пути навстречу друг другу!
Или посмотрим на структуру нонфикшна Роберта Сапольски «Биология добра и зла». В оригинале книга называется Behave — это глагол, который переводится как «вести себя» (но в повелительной форме такое восклицание будет звучать как «Веди себя нормально!»). И саму структуру книги Сапольски строит по принципу обратной хронологии причин, которые влияют на наше поведение: от секунды до того, как мы вмажем обидчику под влиянием гормонов, до десятков тысяч лет до этого, когда закладывалась эволюционная основа для такого поведения.
Как будто автор заморачивает нас во время привычного поведения и показывает, как мир складывался, чтобы оно случилось. Само содержание книги несет в себе концепцию непреодолимой цепочки детерминизма — идея, которую автор доносит не только прямо, но незаметно уговаривая нас строением текста.
Конечно, есть простые виды структур: например, хронологическая, особенно уместная для историй, в которых реальное время и развитие ситуации играют отдельную роль. Книга Ярослава Грицака «Подолати Минуле» об истории Украины — увлекательное чтиво с последовательной структурой, которая моделирует течение реального времени в этом регионе, где меняются народы, языки и границы.
Или параллельная структура, которая позволяет применить одну концепцию на разные сферы. Например, книга «The Hidden Language of Cats» Сары Браун использует параллельную структуру очень остроумно: вот кот, давайте посмотрим, как работает его хвост, потом как работает его нос, потом как работают его уши и так далее — мы можем как бы безболезненно расчленить кота в исследовательских целях, не причиняя ему вреда! кек
Простые виды структур не лучше и не хуже сложных и оригинальных. Мы просто должны быть уверены, что используем структуру на 100% и выбираем именно ту, которая позволит нам раскрыть все грани нашей темы. Важно даже не то, какую именно структуру мы в итоге выберем. Важно, чтобы мы осознавали, что она вообще есть и мощно влияет на жизнь нашего материала.
Дальше расскажу простые приемы для поиска структуры большого формата.
Это кусочек из 10 выпуска моей еженедельной рассылки There Will Be Book. Его можно полностью прочитать вместе с остальными выпусками, присоединившись к моему Patreon за 5$ или больше — или преобрести один выпск за 10$.
Я и деньги: начало 1990-х Ч.1
Нас редко учили обращению с деньгами — детей, которые родились в 80-90-е годы прошлого века в СССР и на его останках. Мы формировались на стыке противоположных подходов к экономике и происхождению денег, к механизму заработка и морали вокруг него. Наши родители часто одновременно верили, что деньги могут быть только у «плохих» людей и нет честного способа заработать — и находили способы обеспечивать семью в только что появившейся рыночной экономике. Они могли одновременно зарабатывать больше, чем когда-либо могли себе представить, — и не понимать, что делать с этими заработками и как их удержать. Противоречий было много — и у каждой семьи, думаю, свои. Мне стало интересно проследить, как разные периоды нашей постсоветской истории сказались на моем отношении к деньгам (а может быть, и на вашем).
Я родилась за 2,5 года до беловежских соглашений, которые положили конец советской плановой экономике (хотя, как мы сейчас видим, не закончили существование советской гидры, ну да тут не об этом), и стала восьмым жителем в нашей квартире из 3 комнат, выданой сов.государством моим бабушке и дедушке по случаю трех детей. В проходной комнате спали дедушка с бабушкой, маленькая комната была для мамы и меня, а в средней жили 2 маминых брата и их жены. Девятым попытался быть мой папа — и влез бы, но не вписался совсем по другим причинам. Мы жили лучше многих, думаю, ведь у нас с мамой была целая комната. При том, что когда у бабушки и дедушки появился первый ребенок, мой старший дядя, они ютились в однокомнатной 20-метровой хрущевке со свекровью, раскладывая на ночь матрас на 6-метровой кухне.
О, мы точно прекрасно жили! В нашем холодильнике иногда появлялся глазированный сырок в бумажной обертке. Нам с мамой выпадала честь рубить его на 5 частей (мужчины от него стоически отказывались в пользу женщин). Когда я встречалась с папой, он в качестве праздника покупал мне йогурт Danone в крошечной баночке. Мой младший дядя закончил музыкальное училище, когда развалился СССР, и занялся тем, чем занимались тогда многие: начал торговать импортной одеждой. Один раз он как-то умудрился поехать в США и привез оттуда не только оптовые партии джинсов на продажу, а еще фруктовую жвачку разной формы (до сих пор помню свой восторг), спортивный костюм с черепашкой (это было так необычно, что я испугалась и разрыдалась, прежде чем его надеть) и шоколадные конфеты в виде морских раковин. Конфеты были фантастические: каждый вечер мы в восьмером собирались и после ужина пробовали по щепотке от одной конфетки. У других такого не было, мне кажется.
Работали в 90-е все как-то очень разнообразно, даже я помогала: мы с бабушкой все время ходил по улицам и и клеили какие-то объявления. Я любила мазать расквашенной кисточкой столбы и стены и была в восторге от такого занятия. Не помню впечатления о том, что работа — скучная каторга, это бонус родиться в хотя и голожопой, но творческой семье. Если еще моя прабабушка работала то грузчицей, то на конвейере на хлебозаводе, то мой дедушка уже зарабатывал тем, что читал на мероприятиях стихи, играл Деда Мороза и устраивал творческие вечера в домах культуры. Мой старший дядя с другом-художником лепил для понаехавших в 90-х иностранцев сувениры «в русском стиле»: это были мундштуки ручной работы, расписанные какими-то традиционными сюжетами — я честно думала, что это развлечение у них такое, а не работа.
[продолжение ⬇️]
Нужно ли читать, чтобы писать? Ч.1
«Чтобы написать о разведении домашних растений — нужно сначала прочитать все существующие книги про разведению растений», — так чаще всего думают авторы, размышляя о написании книги. Кажется, что такой подход выражает добросовестность и гарантирует автору оригинальный новый подход и больше количество знаний.
Но на деле он часто приносит начинающим авторам бесконечное откладывание написания книги, перегруз информацией и не адекватное ощущение своей кажущейся некомпетентности. Работая редактором, я постоянно встречала добросовестных авторов-перфекционистов, которые даже для написания одной статьи на 15.000 знаков считали необходимым прочесть два десятка книг — и не могли двинуться в своей работе из-за этой установки.
В современном мире, особенно если вы владеете несколькими языками и подключены к интернету, вам доступны сотни и даже тысячи книг на любую тему: от исследований характера Гитлера до психологии высаживания детей на горшок. Вы физически не сможете перечитать их все: даже если читать по книге в неделю 60 лет подряд, вы прочтете четь больше 3000 книг — за ВСЮ жизнь, а вы ведь, наверное, за жизнь хотите почитать на разные темы, а не только про психологию высаживания на горшок или характер Гитлера. За год такого режима чтения вы сможете прочитать 52 книги. А когда писать-то? И сколько лет тогда готовиться с каждой книге?
И не факт, кстати, что все найденные вами книги окажутся помогающими в вашем писательстве, да и вообще хорошими. С этим я и сама столкнулась, когда решила писать свою первую книгу о мозге «Homo Mutabilis»: на рынке было ооооочень много привлекательно оформленных книг про мозг и казалось, что нужно перечитать их все. Я буквально начинала читать все книги про мозг, которые находила. Но на деле оказалось, что большинство книг про популярную нейробиологию, во-первых, основано на примерно одном и том же списке исследований, а во-вторых, представляют собой сборники занимательных фактов, не связанных единой концепцией. В результате я поняла, что книги в целом перебирают одно и то же, под разными соусами, в разном стиле и на разную целевую аудиторию.
Я выработала более узкие критерии нужных мне источников. Во-первых, раз все книги опираются на одни и те же исследования — достаточно прочитать эти исследования без лишней воды. Во-вторых, в таком случае книги можно использовать, скорее, как источники концепций, а не фактов, как референсы по подаче ну и просто вдохновение. Тут уже мне не подходили ВСЕ книги про мозг. У меня были такие критерии:
🤓наличие концепции, проходящей через всю книгу
🤓особый стиль языка, подачи, видимая личность автора
🤓предпочтительны авторы-ученые, пишущие о своей сфере.
Так я сформировала шорт-лист из что-то около 50 книг, которые были примерно похожи на то, что я искала, из которых я прочитала где-то половину, остальные пролистала и поняла, что это не то.
[продолжение ⬇️]
Два типа творчества Ч.1
Есть мысль, что существуют два типа творческой работы, как и два типа эстетического переживания, которые систематизировал в своей работе об античном искусстве «Рождение трагедии из духа музыки» Фридрих Ницше. Аполлон — бог солнца, рациональности и порядка, математики и логики. Дионис — бог вина и танца, опьянения и экстаза, иррациональности и хаоса. Они не соперники, но взаимодополняющие противоположности, часть одного творческого процесса в психике человека. В психоаналитическом дискурсе их можно было бы назвать силами давящих на «я» бессознательного и сверх-Я. В современном нейробиологическом подходе к мотивации человека — взаимодействием «эмоциональной» лимбической системы мозга с «рациональными» структурами префронтальной коры. Двойственная природа разумного животного — человека. (Тут я хочу напомнить, что символический дуализм с предполагающимся конфликтом противоположностей некорректен с точки зрения мозга, который работает интегрально. Это, скорее, метафора.)
Аполлоническое начало в искусстве — это порядок, гармония, расчет, разумность, нравственность и позитивные эмоции. Дионисийское начало — это опьянение и транс, забвение, хаос, экстатическое растворение идентичности в массе, имморализм и темные страсти. Аполлоническим по природе Ницше считал прежде всего архитектуру и скульптуру: такое творчество требует организации, дисциплины, расчета, упорства и рационального подхода, при восприятии приносит ощущение порядка и гармонии. Дионисийским искусство он называл, прежде всего, музыку, которая позволяет спонтанно транслировать эмоции, приводя исполнителя и слушателей в экстаз и слияние в одной массе.
Я этой идеей захватилась еще в юности, когда мне нужно было выбирать свой творческий путь. Уже тогда я заметила, что пример известных творческих людей приглашает молодого человека в два альтернативных путешествия. Одно — яркое, иногда скоротечно быстрое, полное экстаза, хаоса, часто связанное с опьянением и злоупотреблением психоактивными веществами, грезящее наяву. Другое — дисциплинированное, совершенствующееся, структурированное, осмысляющее, стремящееся к надчеловеческой трезвости.
Рок-музыканты от Джанис Джоплин до Курта Кобейна — чистый Дионис, как и все представители условного «клуба 27», например. Дэвид Линч был режиссером мрачного дионисийства, Вуди Аллен — легкомысленно аполлонический. Некоторые люди существовали на перекрестье: например, Пабло Пикассо, сведший с ума кучу близких людей, но сам проживший в здравом уме до старости, рационально и дисциплинированно экспериментируя в творчестве. Или Дэвид Боуи, который, будучи рок-музыкантом, тем не менее, всегда тяготел к интеллектуализму и в итоге много раз переизобретал себя (хотя умер рановато, повредив организм дионисийскими оргиями в юности).
[дальше ⬇️]
Деньги Ч.2
Опыт преодоления безденежья лишает страха бедности, который иногда преследует тех, кто натерпелся от нее в детстве. Вариант снова обеднеть приносит досаду, но ты знаешь, что с этим делать, опять и опять. Но кроме этого опыт бедности несет совершенно особенную логику, которая когда-то помогла выжить — а потом превратилась в шоры, не дающие воспользоваться заработанными преимуществами и преумножиться уже на другом логическом уровне.
Пока кто-то собирается проводить 2025, отказываясь от покупок, я только последние несколько лет за жизнь имею «лишние» пары обуви и несколько вариантов теплой верхней одежды. В этом году завела «семейную» ёлку, впервые с тех пор, как детство кончилось, и намерена прикупать украшения каждый год. Мне не страшно, что протрутся штаны: у меня есть еще несколько пар. И, конечно же, годы выучки (и развитие навыка зарабатывать, слава богу) принесли свои плоды: я отучилась экономить на еде и стала обращать больше внимание на состав еды, чем на цену (в разумных пределах лол). Я научилась ценить комфорт, тепло и сытость ура!
В 2025 я продолжу учиться грамотно и разнообразно тратить, потому что воздерживаться от трат я и так умею слишком хорошо. А вам какой тренд сейчас ближе?
Я уверена, многие люди не просто буднично хотят, но тайно мечтают написать книгу. Кому-то друзья, хлопая по плечу, замечают: ну это просто история для книги! Кто-то и сам видит, что у нее накопился материал на что-то «большее, чем». Не знаю, какой процент людей — но точно маленький — делают следующий шаг и формулируют идею своей будущей книги. А без идеи валится вся остальная дорога до мечты. Есть, правда, авантюристы, которые ставят во главу угла договор с издательством по предложенной им «сверху» теме — но им мои рассуждения и не пригодятся.
Конечно, на пути к созданию книги нас ждет не только испытание идеей: нас поджидает депрессивный дед вопроса «кому оно надо?», злобный пёсик страха провала, гигантский Йети «об этом уже всё написали» и ледяной Кащей со стиснутой жопой «надо сначала прочесть все тексты мира на эту тему». Но это всё-таки препятствия на пути. А путь освещает звезда идеи — без неё не видно ни пути, ни препятствий.
Мне кажется, первым делом для того, чтобы сформулировать идею произведения (не обязательно книги), стоит задуматься о том, чем отличается его идея от его темы. Ведь часто, думая об идее книги, мы представляем, о чем она будет: например, о мозге, о психологии подростка, о творческом процессе или, скажем, о маленькой уточке, которая находит новых друзей. Но «о чем» — это тема. Тема аморфна и содержит всё подряд от малого да великого, что может существовать под ее тегом. Тема существует некоторым образом даже отдельно от автора: тема просто существует, так как существуют явления, которые можно сгруппировать под неё.
Идея же — это знак присутствия творца, потому что отвечает на совсем другой вопрос: «зачем автор пишет на выбранную тему?». Этот вопрос также известен в школьном набившем оскомину виде «что автор хотел этим сказать?». Зачем-то многих научили ненавидеть этот вопрос в ученичестве, а ведь именно он отличает произведение от только набора информации присутствием автора, который для чего-то все это понаписал ведь!
В 6-м выпуске рассылки There Will Be Book рассказываю о том, как исследование писательского кризиса привело меня к обнаружению собственного творческого метода — и к идее для третьей книги. Вы можете прочесть его, сделав разовый взнос на Patreon 10$ — или за ту же сумму в месяц стать мои патроном и читать все 4 письма в месяц о писательстве!
Если можно было бы пофантазировать, как вам кажется, о чем вы бы хотели написать книгу? И что было бы авторской идеей, которая отвечает на вопрос «для чего»?
4 философских вывода 2024
Озарение года — начала понимать, как устроен мир кек. Покойный Стив Джобс в обращении к выпускникам сказал: «Мир сделан людьми не умнее вас». Мол, вот мир так здорово устроен, а ведь всё это создали люди не умнее тебя. В молодости эта мысль приводила в восторг: я тоже так могу! Теперь она заиграла новыми, довольно зловещими красками: «посмотри на мир, тебе не кажется: всё в нём косо и криво устроено и хреново работает, потому что его сделали люди не умнее (а иногда сильно не умнее) тебя».
Ну то есть, раньше казалось, что это я могу быть такой же умной, как те, кто строит мир. А сейчас ясно, что мировые решалы — такие же обычные люди средних способностей. Минус озарения в том, что нам всем пизда. Плюс — в том, что никакие внутренние ограничения не удерживают от того, чтобы участвовать в создании всего этого неизбежно кривого и косого с надеждой сделать что-то на миллиметр более разумное.
Вопрос года — шо делать с этим озарением? Пока кто-то совершенствует свое мышление, осознанность и глубину образования, кто-то другой, этим не заморачивающийся, рвется принимать решения — и за отсутствием конкуренции с людьми других категорий дорывается. Как создать социальную архитектуру, в которой сомневающиеся в себе самосовершенствователи скорее примут на себя ответственность за решения, а рвущиеся к решениям вынуждены будут постоянно «делать крюк» на апгрейд осознанности, разумности и зрелости? Как сбалансировать существующий в системе управления недостаток глубины амбициозных и властных — и индифферентность к политической игре у глубоких и тонких? И как системно решить задачу замедлить личностные изменения, которым подвержен любой человек пропорционально полученной власти?
Главный принцип года стар, как мир: всё тленно, а жизнь есть движение. Есть краткие моменты, когда что-то у нас работает не совсем из рук вон плохо — такие времена называют стабильностью и потом еще долго вздыхают по ним, когда они проходят. Мы тысячелетиями ходим по этим граблям и у нас уже такая мозоль на лбу, что на нем хоть кол теши — ничему не научишься. В мире все преходяще и все процессы неизбежно переходят от стабильного плодоношения к увяданию. И как только кто-то начинает почивать на лаврах — в системе начинается гниение и распад, который приведет процесс к краху.
Системы или постоянно трансформируются и адаптируются, удерживая жизнеспособность — или держатся за статус-кво и эту жизнеспособность теряют. Человек несовершенен и не может создать совершенную систему, но мы адаптивны — и можем адаптировать себя и свои системы постоянно. Ради чего отказываться от своего преимущества пластичности мозга? Непонятно.
Главный прогноз года банален: углубление кризиса принесет больше возможностей. Есть ощущение, что мир (по крайней мере, западоцентричный, не скажу за другие) не просто находится в кризисе власти и управления системами. Это еще и кризис идей: как гнилая марля, разлезаются старые представления о том, что такое человек, какова его «природа» — и как можно вывести из этого желаемую организацию общества. В нашей коллективной голове какая-то манная каша из свободы воли и биологического детерминизма, из самостоятельности индивида и сильного государства, из необходимости и невозможности диалога, из гуманизма и права на отмщение. Кажется, мы даже простую задачу в начале философского спора — определиться с дефинициями — не можем завершить. Но!
Кризис, хаос и развалюха — прекрасное время для творчества и экспериментов. Чем всё хуже, тем больше людей готовы плюнуть уже на огрызки гниющего привычного и пробовать что-то новое. Для всех, кто всё ещё живой, время предлагать и пробовать, ошибаться, делать выводы и успевать предлагать еще. Я думаю, что впереди много интересного, если мы не будем хлопать полужопиями и постараемся хорошо поработать (см. пункт 1).