[1] «“Научный философ” отличим от мыслителя. Первый вычисляет “систему”, которая, как ожидается, будет в состоянии охватить и объяснить даже то мышление, что чуждо “системному мышлению”. Научный философ стремится к постоянному расширению собственных доктрин таким образом, чтобы всякое, что есть мыслью и мыслимым, имело возможность всегда занимать место в этой структуре, т.е. место, всегда субординированное системе. Такой вид формального охватывания (например, в смысле абсолютного сознания Гегеля или универсальной субъективности картезианского ego, охватывание, что позволяет даже “составлению” [“constitution”] “объективности” быть “составленной” [“constituted”] в “субъективности”, избегая терпимости к любого рода пре-данности [pregivenness]), за счёт подобного подавления, видит себя во владении универсальной истиной и превосходства, тогда как на самом деле оно всего лишь непрестанно впадает во всё ещё большую, невидимую зависимость от того, что распознаёт его как другого и как всё ещё не охваченного – и что, соответственно, требует согласованности по расширению системы, – и подобное расширение всегда и бесконечно возможно с позиции “сознания” без всякой радикальной реорганизации». Martin Heidegger, Ponderings XII–XV: Black Notebooks 1939–1941, trans. Richard Rojcewicz (Indiana University Press, 2017), 26–27; пер. мой.

[2] Хайдеггер, Мартин, «О “линии”», в Судьба нигилизма: Эрнст Юнгер. Мартин Хайдеггер. Дитмар Кампер. Гюнтер Фигаль / Перевод с нем., предисловие и комментарии Г. Хайдаровой. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2006, стр. 105–107.

[3] Там же, стр. 104–105.

Подписывайтесь наhortusconclusus"> телеграм-канал
Подписывайтесь на инстаграм
Подписывайтесь на hortusconclusus">Medium
Подписывайтесь на hortusconclusus">Syg.ma

Читать полностью…

#пост #философия #заметки #Каратани

Заметки к «Структуре мировой истории» Кодзина Каратани. Часть первая: «Мини-мировые системы». Предисловие. Часть 2.2. История вне истории, история вне Истории (4/4)

Так, мы и начинаем наш путь к различению, к решению вопроса, который мы задали изначально: почему в ситуации, в которой всё уже дано и не требует лишних операций – так, способ обмена D уже дан как снято-преодолённая версия способа обмена A как непосредственно сама данность Aufhebung уже заранее все всякой необходимости к разворачиванию – почему в этой ситуации мы неизбежно сталкиваемся с требованием дать антагонизмам неравенства волю, актуализировать, казалось бы, то, что и так и актуализирована, хотя и сама необходимость, и само неравенство уже наличны во плоти, как уже прошедшие свой путь становления? Иными словами, как и почему, то, что уже есть, вообще и во всей своей полноте, всё равно должно являться нам (если не потому, что уже имеется разрыв, неучтённость, дисбаланс, асимметрия, что анимирует в противном случае довольно статичную полноту Всего)? Дабы включить Историю в историю, необходимо неизбежно включить Историю как переход-от-Истории-к-истории в историю как таковую вообще.

[1] Более подробно см. Гегель, Георг Вильгельм Фридрих, Наука логики: В 3 т., ред. М. М. Розенталь (Мысль, 1970), т. 1., стр. 139–141.

[2] Molly Anne Rothenberg, “Twisting ‘Flat Ontology’: Harman’s ‘Allure’ and Lacan’s Extimate Cause,” in Subject Lessons: Hegel, Lacan, and the Future of Materialism, eds. Russel Sbriglia and Slavoj Žižek (Northwestern University Press, 2020), 205.

[3] Ибо, опять-таки, что есть гегелевская логика если уже не «бунт без причины», «поиск проблем» в абсолютно инертном, стабильном и упорядоченном поле с целью добраться до сути дела? Именно это вторжение и открывает себя ретроактивно как то, что и запускает в целом всю цепочку действий, утверждающих Бытие как Истину в том смысле, в каком Истина есть собой лишь случае неспокойствия, потревоженности, бескомпромиссного и необходимого вторжения «извне».

[4] Ср. «В нашем понимании мировой истории мы в первую очередь озабочены историей как документированием прошлого. Но мы с точно таким же рвением озабочены и настоящим. Что бы ни являлось истинным существует вечно в-и-для-себя – не вчера или завтра, но полностью в настоящем, «сейчас», как в абсолютно(м) настоящем. В Идее то, что видится нам прошлым, никогда не утрачено. Идея принадлежит настоящему, и Дух – бессмертен; не существует прошлого или будущего времени, в котором Его бы не существовало или не будет существовать; с Духом никогда не покончено, как и не есть верным то, что Ему только предстоит существовать – напротив, Он существует абсолютно сейчас. Посему фактом остаётся то, что настоящий мир и настоящая форма, и самосознание Духом самого себя содержат в себе все этапы, что, как нам кажется, ранее имели место быть в истории. Безусловно, ни возникали независимо и последовательно; но, что Дух есть сейчас, Он всегда уже был имплицитно, и различие – лишь в той степени, насколько этот имплицитный характер был развит». Georg Wilhelm Friedrich Hegel, Lectures on the Philosophy of World History: Introduction, trans. H. B. Nisbet (Cambridge University Press, 2002), 150; пер. и курсив мой.

[5] Russel Sbriglia and Slavoj Žižek, “Introduction: Subject Matters,” in Subject Lessons: Hegel, Lacan, and the Future of Materialism, eds. Russel Sbriglia and Slavoj Žižek (Northwestern University Press, 2020), 9.

Подписывайтесь наhortusconclusus"> телеграм-канал
Подписывайтесь на инстаграм
Подписывайтесь на hortusconclusus">Medium
Подписывайтесь на hortusconclusus">Syg.ma

Читать полностью…

#пост #философия #заметки #Каратани

Заметки к «Структуре мировой истории» Кодзина Каратани. Часть первая: «Мини-мировые системы». Предисловие. Часть 2.2. История вне истории, история вне Истории (2/4)

Это вторжение абсолютно фантазматично, оно воображаемо и есть результатом Воображаемого в виде непосредственно «объекта», что пробуждает в нас стремление найти исток и воображать его как то, что формирует наши самые потаённые желания; оно не существует налично, да, но оттого – не становится менее реальным, менее «весомым». Это – чистая неучтённость, негативность как прибавление пустоты к тому, что, будучи уже «одним», парадоксальным образом становится больше и отличным от самого себя как то, к чему уже прибавлено не ничто, но Ничто как определённое нечто (фантазия), запуская в движение разворачивание всего сущего.
Говоря проще, прочитывая Каратани таким образом, мы приходим к тому, что История никогда не есть просто строгий порядок закономерностей, из которых можно вывести объективные законы материализма научными методами. История в самом что ни на есть неподдельном смысле этого слова есть фантазия о том, что приводит Её саму в действие как Историю, есть собственным избытком, как бы собственной доисторической реальностью, когда с Концом Истории мы можем наконец локализировать и начать историю вообще[4], а причиной этого желания, как выраженной пустоты изначальной невозможности достигнуть начальной точки, темпоральной «стены», от которой отталкивается любое движение Времени, есть неизбежно сама История, но уже (само)вторжение, момент собственного контингентного самораспознавания как онтологического пробела Времени, требующего заполнения. История фантазирует о самой себе как о том, что порождает у себя желание; История есть субъект в том смысле, в каком он есть началом всего без собственного начала, «чужим среди своих», а именно потому – и желающий себя как именно это начало в попытке залатать собственную онтологическую дыру, устранить свой собственный подвешенный статус «абсолютно пустого места» в мире. Это есть чистый субъект истории как непосредственно История субъекта, чей безвозмездный изначальный дар есть он сам как избыток неподдельного созидания.

Иными словами, дабы быть в состоянии серьёзно воспринимать Каратани, нам необходимо признать за ним реальное понимание материализма в том смысле, в каком он предстаёт перед нами в виде учёта изначального зазора между, условно, шеллингианскими существованием и основой существования, между тем, что порождает и что порождено. Именно из этого зазора и возникает материя как таковая, а значит – материализм есть неизбежно признание изначально потревоженности, лаканианского не-Всё, откуда и нам является избыток-реальность нашего существования, но при том условии, что он сам (избыток) и есть зазор, различие между самим собой и изначальной основой Всего как не-Всё[5].

Читать полностью…

#пост #философия #заметки #Каратани

Заметки к «Структуре мировой истории» Кодзина Каратани. Часть первая: «Мини-мировые системы». Предисловие. Часть 2.1. Фантазматическое начало Истории (2/2)

И хоть с последним пунктом мы склоны скорее согласиться, исходя непосредственно из того выведенного нами в предыдущей заметке положения, что для Каратани Время, хоть и существует, но существует синхронно, уже-налично и исключительно в определённой (можно было бы даже сказать – «классовой») экзистенциальной борьбе с «обратным временем» субъекта, предусматривающим эдаким анти-телос, я предлагаю несколько дерзкую интерпретацию выше сказанного. А именно – Истории как «мысленного эксперимента», где, хоть изначальное словосочетание imaginary problem, безусловно, можно и стоит переводить как «воображаемую проблему», нам же необходимо читать её как «проблему воображаемого» именно в психоаналитическом, в лаканианском смысле слова «воображаемый» как Воображаемое, к чему мы неизбежно вернёмся в продолжении к данной заметке.

[1] Kojin Karatani, The Structure of World History, trans. Michael K. Bourdaghs (Duke University Press, 2014), p. 32; пер. и курсив мой.

[2] Там же, 31–32.

[3] Todd McGowan, “Objects after Subjects: Hegel’s Broken Ontology,” in Russel Sbriglia and Slavoj Žižek, eds. Subject Lessons: Hegel, Lacan, and the Future of Materialism (Northwestern University Press, 2020), p. 81, note 15.

Подписывайтесь наhortusconclusus"> телеграм-канал
Подписывайтесь на инстаграм
Подписывайтесь на hortusconclusus">Medium
Подписывайтесь на hortusconclusus">Syg.ma

Читать полностью…

#пост #философия #заметки #Каратани

Заметки к «Структуре мировой истории» Кодзина Каратани. Часть первая: «Мини-мировые системы». Предисловие. Часть 1: Анти-телос политэкономической атемпоральности Мировой республики (2/2)

Так, «а-историчность» «доисторических» племён реинтегрируется и должна реинтегрироваться в дискурс через онтологию «плоской истории»: все способы обмена уже заранее даны, а значит – и вся История уже дана, в отличии от Гегеля, у которого История (Духа) дана уже-всегда как разворачивающаяся, т.е. в момент полной, собственной и бесконечно-длящейся незавершённости, которой тем не менее абсолютно диалектически стоит прийти, а потому – это «прихождение» и имеет смысл. Отсюда вновь вопрос: как и зачем Истории двигаться, если она уже дана? Более того, куда она движется? Формально, к способу обмена D, но если он уже дан (и дан, получается, как заранее-данный телос), то не сталкиваемся ли мы у Каратани с попыткой как бы развернуть телос? Иными словами, не значит ли, что у Каратани, по сути, у нас имеется то, что мы могли бы назвать анти-телос, из-за которого, по сути, мы движемся в обратном от общего потока Времени направлении? И ведь, действительно, не идём ли от полной энтропии данности к чистому потоку движения – тогда как буйство космического хаоса успокаивается, приходя к устойчивости вселенского порядка, не оказывается ли человек «Вселенной наоборот», зарождающейся струйкой силы, что с потоком времени лишь пуще бьёт ключом, пока не становится вторгающимся в ткань нормальности напором жизни? Иными словами, развивая предыдущую мысль, может ли быть так, что по Каратани наше субъективное время движется в обратном от общего времени направлении именно для того, чтобы достичь точки сингулярности полной креативной свободы, как бы предупреждая и отвращая логический статус космологического телоса, абсолютной и безжизненной энтропии?

[1] Kojin Karatani, The Structure of World History, trans. Michael K. Bourdaghs (Duke University Press, 2014), p. 31; пер. мой.

Подписывайтесь наhortusconclusus"> телеграм-канал
Подписывайтесь на инстаграм
Подписывайтесь на hortusconclusus">Medium
Подписывайтесь на hortusconclusus">Syg.ma

Читать полностью…

После затянувшегося перерыва, вызванного внешними обстоятельствами (загуглите: Киев, кому интересно и у кого имеется доступ к альтернативным источникам информации через ВПН), возвращаюсь к вам с нашими чтениям "Структуры мировой истории" Кодзина Каратани и чуть более частым постам. Будем стараться!
А так, погружаемся в необычайно интересный философский труд, оказывающийся куда более комплексным, чем могло бы показаться на первый взгляд. Объектом нашего изучения в этот раз становится уже первая часть книги, посвящённая "Мини-мировым системам": номадическим и оседлым модусам существования, и контингентного перехода от одного к другому. И уже с самого начала мы сталкиваемся с неожиданными, как можно было бы ожидать, вопросами.

Спасибо, что остаётесь и поддерживаете своим присутствием. Приятного всем чтения!

Читать полностью…

#пост #философия

Проблема Начала в гегелевской логике, или Ретроактивность отрицания отрицания

hortusconclusus/problema-nachala-v-gegelevskoy-logike-ili-retroaktivnost-otricaniya-otricaniya">В короткой заметке и вместе с этим в несколько экспериментальной для меня манере - как и следует духу Гегеля! - попытался описать определённый шеллингианский "толчок-к-побуждению", присущий, как мне кажется, и Гегелю, но в куда более имманентной и под-разумевающейся манере. Иными словами, чисто этический вопрос о Невозможном оказывается далеко не чужд и самому Гегелю.

В этом смысле данное положение о выборе — выборе между мыслить уже помысленное и мыслить, как не мыслить вообще — становится ещё более очевидным в той явленной напряжённости в самом начале «Науке логики», где оно — как то нечто, что, как начало, выпадает непосредственно из самой логики. Ведь можно было бы задать небезосновательный вопрос: почему мы начинаем разворачивание уже логики с Бытия, а не, скажем, с Ничто, что идёт за Бытием? В каком-то смысле Бытие уже не есть Ничто. Как не-Ничто. Как и в том смысле, что Бытие есть Ничто (иное кроме самого себя)[...] Короче говоря, вопрос не в том, начинаем ли мы с Бытия или Ничто – в итоге мы начинаем и с Бытия, и с Ничто одновременно, даже, в идеале, безразлично, с неподдельно «и» «и-с-Бытия-и-с-Ничто» самих Бытия и Ничто – но в том, что мы просто начинаем.

Подписывайтесь на телеграм-канал
Подписывайтесь на инстаграм
Подписывайтесь на hortusconclusus">Medium
Подписывайтесь на hortusconclusus">Syg.ma

Читать полностью…

#пост #философия

Диалектика мифа и логоса у Лукреция в «О природе вещей» (1/2)

Первое, с чем мы неизбежно сталкиваемся, когда обращаемся к труду Лукреция «О природе вещей», так это с крайне конкретным вопросом, который мы не можем не задать, а именно: почему поэзия оказывается той формой языка, к каковой нам приходится неизбежно обращаться, дабы в целом иметь возможность утвердить аргумент о материализме Природы как таковой? В этом смысле, что нам строго следует избегать, так это прочтения данного вопроса с позиции простой наследственности, с позиции дани уважения трактату «О природе», коих, по сути, уже-всегда множество. От Анаксимандра до Эпикура, который оказал на Лукреция наибольшее влияние, – каждый из них так или иначе пытается прийти к тому, что Аристотель назвал был архэ (ἀρχή), первопричине, источнику всех вещей в мире. Вместе с этим очевидно, что на протяжении всей своей поэмы Лукреций наиболее безжалостно атакует именно Парменида, который в своей «(О) природе» выступает с позиции Единого, единства как такового изначально как невозможности полного тождества картезианской формулы: Бытие = мышление. В этом смысле, избегание прочтения поэмы Лукреция как простой наследственности подводит нас к определённой точки невозможного, точки прочтения абсолютно парадоксального. Парадоксального, ибо наша позиция атомистического материализма, способного «дать бы отпор суеверьям»[1], оказывается уже-всегда а-теологической несмотря на то, что поэма буквально начинается с обращения к самой Венере, богине Любви. Данная структура оказывается строго гомологичной постулату Гёте: «В начале было Слово», где Слово (логос) – это начало конца, запускающее цепь означающих: Слово – Мысль – Сила – Дело/Акт, где Акт – это безбожный Акт произношения Слова в отсутствии Бога, порождающий бога как такового. Так, перед нами оказывается почти что хайдеггериано-левинасианская интерпретация языка, когда Бытие неизбежно заканчивается языком и в языке. С какой целью? Разумеется, дабы иметь возможность обратиться к Богу (или богам) и говорить с Ним, с Тем, кто возникает из и в самом нашем создании языка. Ведь, согласно Левинасу, природа субъекта подобна войне, она экспансивна, инвазивна, вездесуща даже: куда бы мы ни пошли, мы видим (и слышим) субъект. Чего не случается, однако, так это трансгрессии, на которую это «вечное» поглощение не способно, так как оно игнорирует свою собственную другость, которая не может быть включена без опосредования. Таким образом, все заканчивается языком, необходимостью говорить с этим Другим, где скрывается другость субъекта как душа Бытия. Иными словами, Бог находится в других как бескрайняя несхватываемость бесконечности. Можно сказать, для Лукреция применим точно такой же ход в том смысле, в каком само разворачивание движения мысли заканчивается/оканчивается поэмой как языком par excellence и начинается в и с атомов, с чистой алогической субстанции онтологической материи. (Неспроста Лукреций оказывается «соблазнён» понятной аналогией, к которой он неизбежно возвращается на протяжении всей поэмы; метафорой букв и атомов, что, сочетаясь каждый друг с другом, образуют, по сути, чистое бесконечное различие, сохраняя при этом строгие форму и правила сочетания.)

Читать полностью…

Для удобства скомпоновал мои заметки к введению "Структуры мировой истории" Каратани в небольшое эссе, которое выложил у себя на syg.ma. Особенно в связи с моим перерывом на магистерскую, для тех, кого пауза могла слегка выбить из колеи, теперь есть возможность освежить в памяти моменты и рассмотреть их в общей контексте.

Читать полностью…

#пост #философия #заметки #Каратани

Заметки к «Структуре мировой истории» Кодзина Каратани. Введение. Часть 5: Заключение (1/2)

Подводя итоги нашему анализу введения «Структуры мировой истории» Каратани, имеет смысл вернуться непосредственно к началу нашего исследование, а именно к вопросу структуры. Ибо, говоря о проекте Каратани, говоря о том, что должно было бы представлять из себя Историю как таковую, наш курс претерпел значительные отклонения, что, однако, в каком-то смысле сыграло нам только на руку. Ведь что есть История? Многим известно определение Гегеля, часто оказывающееся искажённым, что История есть история Духа, познающего себя через собственные эманации, как Знание. Возможно даже как, не побоюсь этого слова, Наука par excellence. Вместе с этим История Каратани всё также остаётся для нас пока загадкой. Сменяясь друг другом, способы обмена, тем не менее, оказываются нам уже-всегда данными изначально, отчего история Истории у Каратани есть буквально история регулятивной Идеи, кантианского Идеала, который оказывается тем Невозможным, что, как Бог, несмотря на всемогущество разума, удерживается в своём изначальном состоянии несхватываемого, выходящего за пределы любой бесконечности. Короче говоря, Невозможное есть несмотря на кажущуюся невозможность существования. Можно ли тогда заключить, что имеет смысл (как и имеется необходимость) рассматривать теорию способов обмена Каратани как критику Канта с точки зрения хайдеггерианской логики темпоральности? Если очень постараться, то, разумеется, нет ничего невозможного, однако данное умозаключение не лишено смысла. Ведь ещё в 1924 году – за три года до написания «Бытия и Времени» – в своей лекции, позже опубликованной под названием «Понятие Времени» в 1935 году, Хайдеггер указывает на трудности работы с таким понятием как Бог. Разумеется, Бог признаётся и философами, однако философия не понимает Бога как Бога, каким его видит теология – пока теологи работают с понятием Бога, как он есть на самом деле, воистину, философы же создают различие, несоответствие. Посему философы не верят в Бога, в того Бога, каким он предстаёт у теологов. Возвращаясь к уже упомянутой формуле Николая Кузанского, слегка видоизменив её на философский манер: Бог не есть (ничто иное, как) Бог. У Хайдеггера это подчёркивается, как всегда, уровне языка, отчего философы банально не могут говорить о Боге, не могут высказать его, обратившись к нему, а потому – схватить и выразить так, как это делает теология. Хайдеггер, посему, вводит понятие Времени как способ философии говорить о Боге, не говоря о Боге, не называя его по имени, создавая новый язык, подчёркивая то различие, которое стоит во главе угла в хитрой хайдеггерианской диалектики. Ибо, разумеется, Время и История двоятся. Сама История разбивается на как бы на историю Истории как то, что запечатлевает истинную сущность Времени (История – темпоральна), и науку Истории (у Хайдеггера она называется историологией). Разумеется, эта структура рекурсивна: историология, будучи историчной, уже по этому принципу историческая и вписывается в разворачивание Истории через собственную темпоральную натуру (история самой себя через различие – одно состояния вещи сменяет другое, утверждая синхроническое состояние фрактальность становления, все этапы которого нам уже-всегда даны). По сути, речь идёт о том вопросе, что мы уже упоминали в прошлой нашей заметке: вопрос различия между Временем, Историей (как историей Истории) и историей есть вопросом различия между Абсолютной, актуальной и потенциальной бесконечностями, где последняя точно также, несмотря на свою неполноценность, претендует на тотальность: неважно сколько велика сама бесконечность, всегда можно добавить единицу, которая совершает трансгрессию пустоты, вбирая в себя космос вокруг.

Читать полностью…

#пост #философия #заметки #Каратани

Заметки к «Структуре мировой истории» Кодзина Каратани. Введение. Часть 4.2: Способ обмена между способами обмена (2/3)

Возвышенным оказывается непосредственно опытное познание как таковое, видимое как врождённо возможное и необходимое априрори.

Поэтому месту Бога как трансцендентному Кант уделяет отделяет место, о чём мы уже успели обмолвиться ранее. Если для разума нет ничего невозможного, то невозможное как категория должна была бы отпасть за ненадобностью, как то, что вскрывается как изначальная онтологическая фальсификация. И всё же в определённом смысле само это открытие есть невозможным как Невозможным, парадоксом, который не имеет смысла, и всё-таки существует, всё также реален в смысле Реален, нарушая чётко выверенный и обозначенный порядок вещей. Бог встраивается в эту систему именно с этой позиции, с позиции парадокса par excellence, когда само невозможное оказывается возможным как возможное Невозможное (при изначальном условии его отсутствия): неважно как далеко мы зайдём в бесконечности нашего разума, всегда найдётся некая бесконечность, которая всегда будет больше, всегда будет оказываться по ту сторону изначальной бесконечности, как если бы у неё могли бы быть какие бы то ни было пределы[1]. И не встречаем ли мы похожий мотив, возвращаясь к Каратани и его способам обмена (и обмену между ними с позиции власти и властвования) как к вопросу о бесконечностях? Очевидно, что сам по себе ни один из имеющихся у нас в распоряжении способов обмена не есть бесконечным – количество товаров, вещей, услуг, эмоций, энергий, атомов, войн и проч. физически ограничено, – однако бесконечными оказываются сами их принципы. Так, один и тот же дар при способе обмена А может быть обменян бесконечное число раз между одними и теми же людьми, возвращаясь в одни и те же руки бессчётное количество раз, в то время как при способе обмена С одна и та же услуга не исчерпывается лишь формой (вид услуги), а продолжает оказываться до бесконечности как неизбежное условия самой системы. Куда важнее оказывается непосредственно способ обмена между самими способами обмена, ибо здесь нам необходимо выйти на новый уровень, на уровень бесконечности, что больше всех предыдущих бесконечностей по своей сути. Вместе с этим, как это уже проговаривалось ранее, у Каратани кроме логики четырёх способов других быть не может. Мы могли бы вернуться к цитате из предыдущей нашей заметки и попытаться утвердить обмен между обменами не как способ обмена как таковой, а как заимствование. С другой стороны, если рассматривать заимствование всё-таки как способ обмена, то мы должны распознать какая именно логика обмена применяется в каждом конкретном случае. Скажем, обе системы (с разными доминантными способами) могут обмениваться чем-то и чем-то по одной из четырёх логик: платить за заимствование, насильственно осуществлять обмен, обязывать отдариваться, или даже то, что Каратани называет чистым, невзаимным обменом или даром. Например, заимствование письменности может быть чем-то вроде логики D: здесь не предполагается насилия, принуждение к отдариванию – хотя, возможен как бы некий вид торга (в том числе и за деньги), – но, скорее, невзаимный обменом, чистый даром, который не требует разрешения и не просит ничего взамен. Таким образом мы вновь приходим к способу обмена D как к способу, что оказывается в основании всего сообщения между самими способами обмена: непосредственно как более высокий уровень существования, но и также как сама экзистенция как таковая. Ведь что есть способ обмена D? Точнее, что он есть, если не изначальное Невозможное как Невозможное начало, та точка отсчёта, которую невозможно схватить уловить и при этом та точка, которая схватывает всю бездну существования и оказывается его основанием как та бездна, лежащая в самом основании?

Читать полностью…

#пост #философия #заметки #Каратани

Заметки к «Структуре мировой истории» Кодзина Каратани. Введение. Часть 4.1: Способ обмена между способами обмена (3/3)

Возвращаясь, однако, к Каратани, мне кажется, что нельзя посчитать наш гипотетический ответ на вопрос о способах обмена между способами удовлетворительным. Иначе отчего мы предполагаем способ обмена как априори трансгрессивный? Не подразумевает ли здесь Каратани, что, в теории, должен всё-таки иметься и способ обмена как метаобмен? Обмен между обменами? Разумеется, можно было бы сказать, что речь идёт лишь о заимствовании, не связанном со способами обмена, чья логика скорее исключительно имманентна. И всё же данное утверждение не может не показаться спорным. «Письменности, оружия, религии»… Чем не системы/формы обмена определённого содержания (сам способ обмена)? Допустим, возвращаясь к приведённому выше примеру с Западной Азией, Греко-персидская война. Откуда возникает эта необходимость войны? Вторжения одного способа обмена в другой? Ведь война происходит не просто «внутри способов» (способ-как-содержание, что сущностно как эманация собственного различения довлеет над другими), что таким образом пытаются разрешить внутренние противоречия априори принудительного обмена, равного в теории, но «между способами» (способ-как-форма). Не говорит ли это о том, что необходим способ, позволивший бы нам схватить это более глубинное противоречие, выраженное в том, что, несмотря на синхронизм обмена как такового – сама структура обмена, не принимая во внимание непосредственно разделение на способы, на которые можно было бы секуляризировать само различие, – единственная возможность достичь его, сделать сам синхронизм обмена и сообщения, корреляции мыслимым (а значит – реальным), лежит неизбежно в плоскости дисконтинуальности? раздора? разрыва, вводящего в структуру связанности изначальную асимметрию, возникающую до обмена как такого? Изначальную «задолженность», что начинается со способа обмена D как требования, как того, что дано нам, как указывается Каратани, как изначальный Идеал, что после – неизбежно апроприируется «материализмом ситуации» как невозможное, недостижимое, вытесненное, что делает саму нормальность существования «данной»? За ответами нам неизбежно потребуется обратиться к Канту и его третьей критике.

[1] Karatani, K. (2014). The Structure of World History (p. 24). Duke University Press; пер. и курсив мой.

Подписывайтесь на телеграм-канал
Подписывайтесь на инстаграм
Подписывайтесь на hortusconclusus">Medium
Подписывайтесь на hortusconclusus">Syg.ma

Читать полностью…

#пост #философия #заметки #Каратани

Заметки к «Структуре мировой истории» Кодзина Каратани. Введение. Часть 4.1: Способ обмена между способами обмена (1/3)

Возвращаясь к вопросу о способах обмена у Каратани как к вопросу об их (способов) синхроничности, неизбежно перед нами возникает определённая сложность удержать непосредственно сами способы через их (само)различение. В каком-то смысле можно было бы сказать, что данный конфликт учтён напрямую постановкой вопроса, ибо, например, Каратани говорит про то, что способы обмена существуют одновременно с превалированием одного из способов. Иными словами, они существуют в своего рода «одновременной одновременности» с тем лишь замечанием, что различаются они непосредственно на уровне собственной агентности: культура со способом В (Азиатский деспотизм) сосуществует с культурой способа А (древнегреческие полисы) при том условии, что сам по себе способ обмена В отличим от способа обмена А через непосредственное подчинение последнего первому. Иными словами, происходит определённым образом сообщение непосредственно на уровне способов обмена, при котором коммуницируется определённое «высшее знание», возникающее как своего рода откровение и указывающее на «реальный» ход вещей: на данном этапе развития истории А неизбежно подчиняется В, и такой порядок должен быть установлен впредь до тех пор, пока не будет утверждено обратное. Что интересно, Каратани упоминает при этом то, как происходит непосредственно обмен между этими «способами» обмена («способы», так как речь идёт скорее не о переходе от одного способа к другому в рамках одной замкнуто-локализованной области, но между доминацией одного способа над другими конкретно в рамках более глобальной гетерогенной ткани мира):

«Обращаясь к примеру Западной Азии, [мы обнаружим, что] когда месопотамские и египетские общества развились в необъятные мировые империи, племенные общины на их окраинах были либо уничтожены, либо поглощены. В то же время греческие города и Рим смогли развиться в города-государства. Они заимствовали цивилизацию Западной Азии, а именно, среди прочего, её системы письменности, оружие, религии, но не приняли модель централизованной политической системы, а вместо этого возродили прямую демократию, существовавшую со времён кланового общества. Однако такой вариант взаимодействия с центром был возможен только лишь потому, что они располагались на определённом расстоянии от него»[1].

Читать полностью…

#пост #философия #заметки #Каратани

Заметки к «Структуре мировой истории» Кодзина Каратани. Введение. Часть 3.1: Дополнение к заметке «Масштаб Мировой республики» (2/2)

Говоря об этом феномене словами уже упомянутого выше Левинаса, то, как нам должна являться Мировая республика, есть неизбежно то, как из настоящей дружбы, вечно (читай, неустанно, неизменно, неостановимо) раскрываясь, мы открываем себя в Другом как полноту мира, и у нас появляется «представление о бесконечности» [to have the idea of infinity]. Чистая дружба укрывает собой «вечный мир» Мировой республики, рождаясь из философии как Любовь, что требует дара без принуждения. Посему минимальным будет население Мировой республики из двух человек. Более глобально из Я и Другого, что ближе к Ты, нежели чем к Не-Я. В конечном итоге, Мировая республика – возможно, здесь мы можем позволить себе рекурсивную дерзость – есть дискурс о самой Мировой республики в том смысле, в каком ультимативным дискурсом об оной можно считать ту же Природу Канта из третьей критики: органическую, устойчивую, самоорганизующуяся, не требующую при этом никаких вмешательств. Разумеется, с этим уже не соглашаются посткантианцы, однако это мы и так уже знаем. Что куда важнее, так это то, что, сам того не осознавая, отважившись в своё время делиться публично моими мыслями со всеми вами, я неосознанно сделал шаг (и продолжаю делать) навстречу Мировой республике, о которой наконец-то говорю, чей дискурс продолжаю, создавая тот «вечный мир», который, в том числе, имеет ввиду Каратани.

[1] Žižek, S. (2006). The Parallax View. The MIT Press, p. 7, пер. мой.

Подписывайтесь на телеграм-канал
Подписывайтесь на инстаграм
Подписывайтесь на hortusconclusus">Medium
Подписывайтесь на hortusconclusus">Syg.ma

Читать полностью…

#пост #философия #заметки #Каратани

Заметки к «Структуре мировой истории» Кодзина Каратани. Введение. Часть 3: Масштаб Мировой республики (3/3)

[2] Вместе с этим очевидно, что способ D не просто не отвергает основой принцип исторической рекурсии согласно способам обмена, но утверждает его. Самообман субъекта возникает из его трансцедентальной позиции, которой недоступна трансцендентая позиция. В этом смысле, как мы уже говорили ранее, способ обмена D – это божественный принцип как Бог принципов, а Мировое государство – реальное царство Божие на земле (и сам Бог).
Здесь мы вновь лицезрим главное различие между кантианской и посткантианскими позициями. За что по Фрейду способ обмена D вытесняют? Жижек бы сказал, что способ обмена D не вытесняют, но что это уже-всегда вытесненное, основа самой позитивности материи/материальной концепции Истории. Каратани должен был бы согласиться, однако трансцендентость способа обмена D говорит сама за себя: есть нечто недостижимое, то, что мы не можем охватить нашим трансцедентальным чувствованием – интуиция, присущая лишь Богу, в человеческой темпоральности завершается коротким замыкание субъекта, – но вместо того, чтобы принять невозможность как нечто сверхчеловеческое, надсубъектное, мы вытесняем саму эту мысль, поддаёмся соблазну исключить саму возможность невсесильности разума. В частности, объясняя наш разум его всемогуществом (что должно включать в себя и недостижимый Идеал). В этом смысле можно было бы сказать, что Гегель и его последователи парадоксальным образом ещё дальше отталкивают от нас то недостижимое, за которое борется Каратани.

[3] В этом смысле куда показателен тот факт, что Гиппократ и его философия оказываются куда ближе к эмансипаторному проекту Мировой республики, нежели тот же проект демократии, который сегодня всячески возносят в ранг священной коровы либеральные политики, своими же действиями эту корову расчленяющие. Тогда как Гиппократ указывал на необходимость полного, безусловного включения в структуру социального порядка – нечто близкое мы находим, например, у Бадью в его политике Истины, где каждому, кто объявит себя уже на идеологическом уровне искренним приверженцем проекта французского гражданского общества, должны вне обстоятельств и без всяких ограничений предоставить полные свободу и права гражданина Франции, – именно Платон же обосновывал теоретически демократию вторым политическим строем снизу (хуже была только тирания) и называл Гиппократа софистом (он был учеником Горгия и Демокрита), обозначая тем самым вредность и опасность его идей (все знают о ложности не просто учений софиста, но его самого: софист – симулякр философа, подражатель, чья мудрость – лишь подобие мудрости, её форма, партикулярное знание вне Истины) для стабильного политического строя Нации, где необходим чёткий контроль (принуждение к…) над справедливостью. Последнее особенно подмечает Каратани, указывая на то, что, несмотря на прогрессивные политические формы (способ обмена В), полисы тогдашнего эллинского мира на высшем уровне сообщались исключительно через принцип равноценного, взаимного дара с принуждением – большинство тогдашних государств на греческом полуострове при ближайшем рассмотрении оказывались соответствующими племенной структуре отдельных народностей, различие между которым подчёркивалось не столько на политическом уровне (не государство против государства), сколько на уровне национальном (отчего государственность играла решающую роль как некая форма Нации, как её особенность – только определённая, избранная нация может догадаться, скажем, до аристократии как формы управления, что делает саму политику доказательством нашей исключительности как этноса). По итогу, истинное начало мировой истории, способ D как принцип любого способа обмена, изгоняется её же порождением – Платон обязан Гиппократу своим политическим существованием, но сам Платон вытесняет Гиппократа как собственную угрозу, во многом преследуя ровно те же принципы куда менее удачно.

Подписывайтесь на телеграм-канал
Подписывайтесь на инстаграм
Подписывайтесь на hortusconclusus">Medium
Подписывайтесь на hortusconclusus">Syg.ma

Читать полностью…

#пост #философия #заметки #Каратани

Заметки к «Структуре мировой истории» Кодзина Каратани. Часть первая: «Мини-мировые системы». Предисловие. Первая заметка к заметкам. Хайдеггер, Кант и Лукач

В лучших традициях Деррида, прежде, чем перейти непосредственно к «телу» текста, не мог не отвлечься на ремарку (и даже две!) à la exégèse, длинною больше, чем изначальная заметка, и не мог не поделиться ею с вами! Ведь необходимо лишний раз отметить в этом последовательном разворачивании мысли прежде, чем мы перейдём непосредственно к вопросу о звене цепи, возможной сцепке в виде пустоты, зазора между двумя, на первый взгляд, ничем не взаимосвязанными контингентными позициями существования, так как это то, насколько явно вопрос критики Истории – или точнее, исторического прогресса, выраженного Марксом через диалектику политэкономической теории, не способного учесть свои собственные материально-трансцедентальные рамки как собственный объект-продукт – перетекает конкретно в критику кантианской парадигмы вообще через (критику) Маркса. Мы уже видели отчасти возможный сценарий, при котором возможность критиковать Историю приобретает исключительно хайдеггерианский мотив, оказываясь в оппозиции к обоим полюсам немецкого идеализма вообще. Ведь, очевидно, Разум нормализирует, рационализирует, со-поставляет (выражаясь и заигрывая здесь с бибихиновской адаптацией хайдеггерианского Gestell), и если в случае с Кантом его пресловутая Вещь оказывается чистой воды оксюмороном (ибо как может быть недостижимым для Разума то, что он сам же и порождает, исходя их собственных предпосылок и таким образом полностью игнорируя автономность Бытия вообще, отчего мы остаёмся с неразрешимым парадоксом всемогущего Бога и созданного Им же неподъёмного камня), то в случае с Гегелем происходит обратное – Разум слишком могуществен, слишком вездесущ, отчего мы, по Хайдеггеру, по сути, возвращаемся к известной парменидовской формуле: Бытие = мышление, где Бытие, при всём нарочитом оптимизме (само)тождества логоса, вторично. Мышление всегда идёт первым и определяет Бытие как то, что вновь-утверждает Разум. Как это видится Хайдеггеру, перед нами определённого рода онтологический шантаж, особенно в лице Гегеля, который рационализирует[1] саму необходимость данного «шантажа», оказываясь ультимативным метафизиком. Поэтому даже всеохватывающая система Истории Гегеля, всепроникающая, оказывается искусственным формированием, избытком сознания, что создаёт абсолютно радикально-инклюзивную систему Бытия, а значит – уже наделяет её элементом искусственности, неаутентичности, «подделки» и «другости» в смысле её уже-изначальной чуждости по отношению к миру. Мы сколь угодно могли бы доказывать, что История раскрывает в себе полноту Времени, но тот факт, что Разум оказывается замешанным в этом раскрытии, опровергает цель: сознание не стремится слиться, вос-соединиться с Бытием, прийти к тому, что есть действительно его основание, но есть активное отчуждение Бытия через бытие мышления, Бытие в собственном исчезновении, пресловутое «забвение бытия»[2], что Хайдеггер отождествляет с нигилизмом и в этом остаётся явным ницшеанцем[3], требующим демонтажа Разума прежде, чем оный сумеет окончательно аннигилировать любое бытие вслед за собой. Выражаясь аристотелевскими терминами, в и у такого Бытия (и его выраженности в и как История) – нет души. Что хуже – подобное Бытие само не может быть душой (как тем, что само, оказываясь недвижимым, приводит в движение все вокруг) вообще. Это Бытие, посему, реально – Ничто, которое, не обладая само никакой потенцией, никаким импульсом самостоятельно, приводится в движение сознанием, не имеющим собственного основания, при всём при том, что Бытие остаётся субстанцией мышления: мысля «чистое Бытие» как радикальное Ничто, оторванное от мира, вне мира, не-мир, мышление жаждет этот не-мир, жаждет его как полноту собственного содержания[3], отчего само Бытие есть помыслимым как мыслимое вообще.

Читайте продолжение...

Читать полностью…

#пост #философия #заметки #Каратани

Заметки к «Структуре мировой истории» Кодзина Каратани. Часть первая: «Мини-мировые системы». Предисловие. Часть 2.2. История вне истории, история вне Истории (3/4)

Мне видится, что Каратани, несмотря на, казалось бы, очевидную фиксацию на «доисторическом» аспекте Истории, интересует именно этот разрыв, этот зазор, что не просто есть то, что просто «вне Истории», но как то, что непосредственно оказывается и зазором, лакуной между самим собой и Историей вообще; то, что не даёт сойтись Истории с этим зазором и требует отказа от классического постструктуралистского подхода к Истории как к структуре, что есть провалом, к провалу как провалу провала, за котором нам должна открыться дологическая эмансипаторная бездна наиболее радикальной и «дофилософской, доукрощённой негативность, что реально есть (как Реальное, что необходимо достичь, дабы обрести настоящую свободу [от ratio разума]). Посему Каратани различает два модуса «доисторичности», которые можно обозначить как номадизм и осёдлость, и оба из них сохраняют внутреннее напряжение. Ибо, что важно: не до конца, например, очевидно, откуда возникает необходимость в осёдлости. Особенно с точки зрения материализма: кочевники соблюдали жёсткий принцип флюидной устойчивости, напряжение внутри объединения социальных формаций постоянно актуализировалось и вновь-утверждалось – коллективные, брачные и прочие компактные союзы, что образовывались, с такой же лёгкостью могли и распасться, никак не обременяя участников данных отношений каким-то обязательствами, условностями, задолженностями, имуществом и т. д. – тогда как непосредственно осёдлость актуализировало напряжение вообще как наличное, как условно «осязаемый» объект в виде социального формирования вообще, и утверждало себя принципом, что подстёгивает материализм: как говорит Каратани, если что и являлось мотивацией для возникновения земледелия, скотоводства и проч., так это осёдлость как таковая, а не наоборот. В этом смысле, главное различие остаётся ясным: тотальная а-политическая аморфность номадизма уступает политическому принципу взаимности, что предполагает, или точнее – обнажает изначально данное (ибо сразу дано всё) неравенство, зазор вообще: что интересует Каратани, так это не просто изначальная флуктуация «досоциально-доисторического», способ обмена D, что подстрекает переход от самого себя к социальному и истории как политическому жесту – что Каратани пытается выяснить, так это то, откуда вообще возникает необходимость перехода. Иными словами, по-настоящему «доисторическим» аспектом истории, что непосредственно запускает историю как её начало, входящее в само себя, есть непосредственно переход вообще, экстраполированный как зазор в истории, несоответствии сама с собой как реальной доисторичности Истории как таковой. Проблема не в том, что история оказывается вне Истории, что мы видим наиболее явно, скажем, в спекулятивном повороте Мейясу и его «архиископаемом», но в том, что История как таковая сама – вне истории.

Читать полностью…

#пост #философия #заметки #Каратани

Заметки к «Структуре мировой истории» Кодзина Каратани. Часть первая: «Мини-мировые системы». Предисловие. Часть 2.2. История вне истории, история вне Истории (1/4)

Не позволяя нити мысли оборваться преждевременно, продолжим же ход нашего рассуждения в необходимости обратиться гегельяно-лаканианскому синтезу Идеи, дабы иметься добраться до ядра заданного нами ранее вопроса Истории. Ведь, говоря проще, что есть История, если не фантазия об истории как о самой себе? Переводя онтологический вопрос в плоскость Истории, История не есть никогда простой набор ничем не связанных – ничем не связанных онтологически и для онтологии при том условии, что единственным образом их взаимосвязь обозначается логически, через субъекта, на уровне феноменов, тогда как трансцедентальный уровень, то как они сочленены «на самом деле», остаётся недосягаемым для нас – событий, временных отрезков, происшествий, личностей, сущностных изменений и т. д. и т. п., что оказываются подвешено-недифференцированными в отношении друг друга, абсолютно никак не взаимодействуя. Иными словами, как бы того ни хотелось Хайдеггеру, История в строго гегельянском понимании этого определения, не есть простой коллективной иллюзией субъекта, что отдаляет от собственной темпоральной природы существования, простой наукой, что дробит Время, систематизирует его и разряжает, укрощает, лишая оное заряда, «ядра», сущности – Время обретает полноту своей сущности именно в момент того, когда (у него) появляется История, вторгается непосредственно не просто определённый континуум последовательных дисконтинуальностей (события, катастрофы, катаклизмы, революции, перевороты, демонстрации, забастовки, кризисы и т. д. и т. п.), но вторгается непосредственно как само (по себе) вторжение, как дисконтинуальность вообще какой бы то ни было каденции, что проявляется во включении и различении прорывов как таковых. В итоге, вещам вообще необходимо своего рода это негативное вторжение (как вторжение негативного); разрез, что, вплетаясь в структуру отдельно взятой вещи, нарушает в противном случае абсолютно инертную плоскость существующего в вакууме временного багажа и дифференцирует вещи не просто по отношению друг к другу, но банально – к самим себе, что и «приводит их в действие» под названием История. Мы оказываемся лицом непосредственно перед той операцией, что производит Гегель, когда в «Науке логики», обозначая Бытие как «чистое, пустое созерцание», что «есть на деле ничто и не более и не менее, как ничто», он после утверждает Становление Бытия (и Ничто в их единстве) как уже-актуальное действительное начало всего, через его (Бытия) непосредственное и взаимное исчезновение в собственном противоречии, в Ничто, которое одновременно с Бытием есть, есть как не-есть при этом то ничто, что есть чистое Бытие[1]. Лакан в этом смысле оказывается несколько более радикальным и идёт дальше, напрямую указывая тот факт, что данный разрез, что, по сути своей, и есть непосредственно онтологически первичным в том отношении, в каком он делает Бытие Бытием, субстанциируется исключительно через субъект как пресловутый объект-причина желания, objet petit a[2]. Да, этот разрез невозможно локализировать в предметах, он избегает строго научного открытия, и вместе с этим это всё не есть очередной субъективной уловкой, что пытается вновь делегировать себе всю онтологическую полноту полномочий, указывая на свой уникальный, привилегированный статус в мире. Субъект, будучи результатом разреза как само вторжение в «нормальную» ткань функционирования «чистого Бытия»[3], есть неизбежно то, что «подсвечивает» его (разрез) в виде собственного objet petit a, объекта-причины желания, где то, что возникает причина желать, при этом есть бессознательно сам статус субъекта как то, что желает себя как результат собственного вторжения.

Читать полностью…

#пост #философия #заметки #Каратани

Заметки к «Структуре мировой истории» Кодзина Каратани. Часть первая: «Мини-мировые системы». Предисловие. Часть 2.1. Фантазматическое начало Истории (1/2)

Из обозначенного в предыдущей заметке следует, что крайне важно понять сам «доисторический» момент истории, понять так, чтобы можно было заявить: "Таковой и следует сделать саму Историю!" Что ещё важнее, так это осязание того, что данная необходимость, возникает из конфликта. В определённом смысле он и есть конфликт, что видно из следующего положения:

«Вопрос о том, какого рода общества существовали в кочевых племенах до возникновения кланового общества, не может быть решён эмпирически; к нему следует подойти как к определённого рода мысленному эксперименту, к воображаемой проблеме»[1].

В этом смысле Каратани можно было бы рассматривать очевидным образом с позиции постструктуралиста, как последователя дерридианской деконструкции и деконструктивизма в целом, течения (если оное вообще имеет смысл выделять в чёткое направление мысли), философской близости с которым мысль самого Каратани многим обязана. Ибо, действительно, большинство современных кочующих племён во многом есть деконструкцией как уже-реконструкцией, необходимостью (за)документировать Историю без возможности обозначить реальной положение дел: так, многие из этих племён активно, активно сохраняя свой номадический принцип взаимодействия внутри ограниченно-замкнутой области (географически и демографически), взаимодействуют с системами, где превалирует более «комплексны» способ обмена, и неизбежно заимствуют элементы уже их экономических отношений, в то время как некоторые и вовсе ведут кочевой образ жизни вынуждено[2]. Более того, номадический образ жизни главенствовал так давно (а сама форма существования при этом практически нисколько не предусматривала никакой ценности в каком бы то ни было историческом сохранении собственной актуальности – письменность, архитектура, обычаи, прочие (не)материально-недвижимые блага были не развиты или развиты недостаточно сильно, чтобы выдержать конкуренции с более развитыми цивилизациями), что у нас попросту не имеется каких-то бы то ни было обширных (или точнее, достаточно обширных) сведений касательно того, как было устроено номадическое общество. Иными словами, у нас попросту нет никаких гарантий утверждать, что та (номадическая) реальность, что имеется у нас перед глазами сегодня, может быть хоть сколько устойчивой в категориях истории как науки, что влечёт за собой осознание самими нами бездны собственного возникновения. И ведь не это ли оказывается действительно дерридианским мотивом, при котором нарушается не просто очевидная бинарность, но подрывается какая бы то ни было предполагаемая таким образом иерархия – верховенство[3] письма над речью, мужчины – над женщиной, человека – над животным, – а вместе с этим и в целом – гегемония и непоколебимая, не терпящая возражения ригидность разума, замкнутого на самом себе? Как и не пытается ли убедить нас подобное прочтение в том, что, как внезапно оказывается, для Каратани неизбежно и само Время не есть уже столь непоколебимой категорией существования, ибо Ему самому не хватает доказательств для того, чтобы доказать принцип собственной первичности (как минимум, если речь идёт конкретно о том Времени, что учитывает в своём определении человека как субъекта)?

Читать полностью…

#пост #философия #заметки #Каратани

Заметки к «Структуре мировой истории» Кодзина Каратани. Часть первая: «Мини-мировые системы». Предисловие. Часть 1: Анти-телос политэкономической атемпоральности Мировой республики (1/2)

Что в первую же очередь бросается в глаза, так это, как Каратани прежде, чем окончательно перейти к изложению своего видения мира, вновь акцентирует наше внимание на ключевом различии между собственной теорией политэкономии и политэкономии Маркса (и всех прочих экономистов):

«До сих пор куда больше внимания уделялось последним двум сдвигам [к государственному и индустриально-капиталистическому обществам], тогда как переход к клановому обществу оставался почти полностью проигнорированным. Вместе с этим, если мы взглянем на историю социальных формирований с точки зрения способов обмена, именно первый сдвиг имеет решающее значение»[1].

Каратани начинает с начала, и в начале было слово, и этим словом было «слово», сказанное вопросом. А именно: «Если мы утверждаем концепт Истории, то значит ли это, существует некая история вне Истории?» Или же, выражаясь точнее: «Есть ли история – иными словами, вопрос становится онтологическим и ставится онтологически, – если она вне Истории?» Критика Каратани Маркса становится ясно нам видна, стоит выразить его главный упрёк следующим образом: проблема Маркса и прочих экономистов как исторических материалистов заключается в том, что любая «доисторическая» история, история вне Истории, видится не как основа, используя здесь термин Хайдеггера, историчности (Historizität) как таковой, но становится повод для историологии (Historiologie) как таковой. Выражаясь проще, обнаружение истории вне Истории не становится поводом заново развить понятие Истории, которое бы смогло учесть избыток Истории как таковой, но лишь подвязывается к Истории как её материалистическое apriori: «доисторическая» история не меняет Историю, не есть сама История, но становится частью Истории, вписывается в неё и «историзируется». И ведь, действительно, с точки зрения, производства: за «доисторические» социальные формирования ведёт неустанная идеологическая борьба. Это поле битвы Истории: как и какой «истории» они должны и будут принадлежать? (Примеры капитализма и коммунизма в доисторических обществах приводили всевозможные капиталисты и Энгельс соответственно.) И каждая и сторон, несмотря, разумеется, на более откликающееся в сердцах решение марксизма, оказывается не в состоянии дать нам удовлетворительный ответ. Особенно исходя из посыла историчности как Науки stricto sensu. В этом плане, назревает довольно человеческий вопрос: каково решение? Каратани предлагает, о чём мы уже успели упомянуть и поразмыслить ранее несколько крупными мазками, довольно оригинальное и, можно даже сказать, смелое атемпоральное решение через обмен: в определённом смысле не требуется ничего производить (в экономических терминах), чтобы его обменять. Обмен сингулярен. Рассматривая вопрос экономики метаболически (на что намекал во Введении и сам Каратани), обмен тотален, он вездесущ, он уже дан как константа как бы до обмена, ибо обмен уже включён в метаболизм как таковой как данность. Говоря онтологически и дерзко, обмен есть экзистенциальный фон нашего бытия. Так, «а-историчность» «доисторических» племён реинтегрируется и должна реинтегрироваться в дискурс через онтологию «плоской истории»: все способы обмена уже заранее даны, а значит – и вся История уже дана, в отличии от Гегеля, у которого История (Духа) дана уже-всегда как разворачивающаяся, т.е. в момент полной, собственной и бесконечно-длящейся незавершённости, которой тем не менее абсолютно диалектически стоит прийти, а потому – это «прихождение» и имеет смысл.

Читать полностью…

#эссе #заметки #поэзия #философия #Новыйгод

Желания машин — желания людей: любимые YouTube видео 2025 года

Не впервые случается со мной так, что, понимая необходимость написанного слова, чувствуешь пустоту: о чём буду говорить? кому? зачем? Что понимаешь однозначно, так это то, что тем не менее нечто должно быть сказанным. Просто потому что. Все накопившиеся боли, печали, радости, разочарования, восторги, унижения, экстазы, фрустрации, гневы, обожания... должен существовать момент плотной сингулярности, точки, в которой высвобождается накопившийся потенциал. Садясь вновь за подведение очередных итогов, что я облёк в образ моих самых любимых видео, созданных эгалитарно-коллективным, творчеством соцсети YouTube (ибо ну обожаю это дело! — god forbid a guy to have geek pseudoobscure nerdy hobby to be able to ralk about deep stuff these days), невольно думал, что, хоть уже и налажен некий поток оформления моих собственных мыслей, сам сталкиваюсь с этим как с призрачной сущностью собственного сознания: хоть я и напоминаю себе, как, стоит мне лишь сесть за экран, мысли польются сами, я не могу избавить себя от некоего ступора, от того факта, что, по сути, я вынужден напоминать себе напоминать! И так и открывается суть: очередной надлом, усилие над собой (радостное), прорыв, точка-метка на карте темпоральности - преодоления себя, доставляющее истинно-болезненной jouissance! Вот уже в третий раз мы собираемся здесь с вами и говорим о вещах, порой абсурдных, порой абстрактных, порой и вовсе сбивающих с ног, и невольно сердце наполняется радостью. Радостью от того, что hortusconclusus/zhelaniya-mashin---zhelaniya-lyudey-lyubimye-youtube-video-2025-goda">могу поделиться с вами моими мыслями, заметками, эссе, идеями, экспериментальными стихотворениями в прозе, потоками мысли и прочим личным багажом, которые, я надеюсь, вы примете в подарок в год вновь непростой, но оттого не стоящий забвения! Ибо борьба продолжается, пока продолжается жизнь! - и наше "вместе", что связывает узами любви наше великое будущее, за которое всегда стоит держаться, всегда есть смысл держаться. Особенно в самые тёмные времена, ибо, чтобы видеть тьму, нам необходим свет. Пусть он и продолжает светить только в наших общих глазах - оттого он не становится менее реальным. И, возможно, даже и реальнее Реального
С наступающим Новым годом вас всех! Кого уже с наступившим, а кого ещё с тенью, приближающейся и предвещающей, я надеюсь, несдерживаемый восторг и трепет!
Ещё раз спасибо, что подписываетесь, читаете. Берегите себя и своих близких! Никогда не теряйте это чувство оберегания других! Я вас всех безумно ценю и желаю настоящей любви. Как и завещал давным-давно (ох уже эти доисторические почти что 35 лет назад!) Бадью!

Приятного чтения!

Подписывайтесь наhortusconclusus"> телеграм-канал
Подписывайтесь на инстаграм
Подписывайтесь на hortusconclusus">Medium
Подписывайтесь на hortusconclusus">Syg.ma

Читать полностью…

#пост #философия

Диалектика мифа и логоса у Лукреция в «О природе вещей» (2/2)

Посему имеет смысл обратиться к известной критике Деррида, который в своём эссе о хоре (χώρα)[2] обращает наше внимание на диалектику мифа и логоса, работая напрямую с понятием гегелевской негативности. В этом плане, миф уже для Платона был ложью, ложью столь очевидной, что она оказывалась по ту сторону какой бы то ни было логической необходимости быть воспринятой как таковая. Иными словами, миф – это ложь как уже-воспринятое, априори, это уже акт до Акта, что есть язык как логос. Так, любой язык имеет своё основание в абсолютной бездне коммуникативного не-разумного, в простой необходимости в речи как таковой. Ибо, разумеется, дабы иметь возможность рассказать миф, нам необходимо заранее иметь доступ к языку, как к способу рассказать сам миф. Мы не можем отрицать этого. Однако, что мы имеем, так это то, что в реальности язык, на котором рассказывается миф, и язык логики оказывается разделённым границей невозможности, очерчивание неспособности вычленить начальную точку (ἀρχή). Короче говоря, язык как таковой есть (уже всегда) расколотым (is split) как непосредственно есть раскол (is-split), его Бытие. На уровне простой структуры – раскол самого языка (самого себя) на язык qua язык (лиминальный акт речи непосредственно в-себе, в отрыве от всего) и язык как логос; но уже на уровне онтологии – как раскол внутри самой структуры и непосредственно как сама структура, как Бытие, что полно, «очевидно» и «достаточно» (отчего и возникает изначальный избыток как непосредственно наша реальность), и при этом всё также нуждается в разъяснении, объяснении, очевидности как всё ещё не до конца раскрытому и понятому. Иными словами, протомиф как Миф, предшествующий любому языку, открывается нам как первозданный миф о логосе, как миф о рождении логоса как такового в нашем пересказе истории, что никогда не имела место быть. Для Лукреция этот миф есть непосредственно поэма по сути своей, ибо он, как поэт (ποιητής), – «творец», «создатель», что в свою очередь образованы от слова ποίησις, что, будучи женского рода, означает «созидание», «творение», непосредственно акт «делания». Таким образом, Лукреций порождает язык, что по определению должен быть новым языком, языком, на котором становится возможным не просто говорить с богами, не просто ублажать их, но с помощью которого оказывается возможным создание богов как таковых. Отсюда язык для Лукреция есть непосредственно Бог в том же смысле, в каком атомы суть основа всего, что есть наш мир. Не это ли прямо проговаривает сам поэт в своём труде, когда вспоминает Венеру и Марса – очевидные фрейдистские символы Эроса и Танатоса avant la lettre, – которого она усмиряет «телом священным своим, […] отрадные речи / С уст изливая…»[3]? Ибо отчего, если задуматься, Веритас или, даже лучше, Минерва, богиня войны и мудрости, не пытаются образумить Марса с помощью Истины, с помощью объективного монолитного тупика существования как такового? Не пытаются, потому что не могут, потому что сама Истина всё ещё в процессе становления, буквально в процессе занятия любовью между жизнью (Эрос, Венера) и смертью (Танатос, Марс), любовью, что не есть никогда объективной, никогда не есть «правдой» в том смысле, в каком любовь только лишь указывает в направлении Истины как ультимативного разрыва. Когда Венера и Марс занимаются любовью, они создают мир языка, чтобы после (и только после!) быть в состоянии говорить о том, что же на самом деле они создавали всё это время. Что есть то самое то, что становится «полным» и «завершённым» только в момент, когда мы включаем в него язык как уже-всегда недостающий разрыв.

[1] Кар, Тит Лукреций (1983). О природе вещей. М.: Издательство «Художественная литература», стр. 30.

[2] Derrida, J. (1995). Khôra. In On the Name (T. Dutoit, Ed.; D. Wood, J. P. Leavey, Jr., & I. McLeod, Trans.). Stanford University Press. (Original work published 1993).

[3] Кар, указ. соч., стр. 28; курсив мой.

Подписывайтесь на телеграм-канал
Подписывайтесь на инстаграм
Подписывайтесь на hortusconclusus">Medium
Подписывайтесь на hortusconclusus">Syg.ma

Читать полностью…

Очередной редакционный дайджест материалов, опубликованных на сигме в последнее время. Читайте и делитесь с друзьями.

⚒️ Пользователь hortusconclusus (@art_think_danger) опубликовал заметки к книге японского марксиста Кодзина Каратани hortusconclusus/zametki-k-strukture-mirovoy-istorii-kodzina-karatani-vvedenie">«Структура мировой истории» — об Истории и Мировой республике как перманентной войне антагонизмов.

Каратани рассматривает развитие человечества, Историю, не с позиции марксистских способов производства, но способов обмена. Каждый из способов подразумевает особую модель, коррелирующую с понятиями нации, Государства и Капитала, где последнее, по сути, это гегелевское отрицание отрицания, неудавшееся Aufhebung[2], неспособное снять-преодолеть нацию и Государство полностью. Только Мировая республика становится тем новым, мистическим четвёртым способом обмена, что позволит нам действительно преодолеть любое насилие, любое принуждение, сохранив его на более глубинном уровне.

🔭 В личном эссе mapsuture/iz-planetariya">«Из планетария» Андрей Карташев — фрагменты жизни в России, воспоминания об отце и рассуждения, в которых Вальтер Беньямин и апостол Павел отвечают Даниле Багрову.

В чем сила? Агамбен, рассуждая о Беньямине, приводит в параллель к его тезисам о мессианизме цитату из Второго послания коринфянам апостола Павла, и я думаю, что она отвечает на этот вопрос. Когда изнутри катастрофы, перед которой я бессилен, я оглядываюсь на воспоминания, они не говорят, кто виноват и что делать, но молча мерцают, как изображение на кинопленке.

🌏 Текст gleb_akulich/kazus-dalnego-vostoka-geopoliticheskaya-proekciya-i-eyo-predely">Глеба Акулича об ориентализации не столичных территорий и формулировке «Дальний Восток».

В этом эссе не будет претензии на объективистскую картину мира. Я, как автор, принимаю собственную позицию человека, который сталкивался и продолжает сталкиваться с ориентализацией не столичных территорий. Это честное позиционирование «изнутри» — попытка репрезентовать определённую позицию части региональной академии. Здесь также используется деколониальная возможность этически оценить исторические события прошлого без притворства беспристрастности и без отказа от собственного взгляда. А вместе с этим, разумеется, возникает и неминуемая доля анахронизма.

☀️ Новая публикация в личной коллекции Галины Рымбу — «galina-1/solnce-nas-nenavidit">Солнце нас ненавидит».

Мне 19.
Они устроили резню.

Кстати: россия — это что?
куски чужой земли?
или оригинальная интерпретация Арто под 2С-В?

Еще больше материалов (и не только на русском) — на нашей главной странице.

syg.ma — открытая платформа, где все могут что-либо опубликовать. Мнение редакции может не совпадать с точкой зрения автор:ок. Мы работаем через VPN.

Поддержите нас через Patreon и подпишитесь на наш телеграм.

Читать полностью…

#пост #философия #заметки #Каратани

Заметки к «Структуре мировой истории» Кодзина Каратани. Введение. Часть 5: Заключение (2/2)

Так, ко всем единичным единицам измерения времени – их бесконечному числу (как и к бесконечному числу n+1 операций) – прибавляются уже все предметы, что они исчисляют, прибавляются их состояния, прибавляется само Время… Хайдеггера это, очевидно, не устраивает, так игнорируется природа темпоральности как таковой, когда в авременной бесконечности Время не исчезает, но обрамляется собственной полнотой как богатство Бытия, перед которым имеется долг самого существования.

Сразу же стоит отметить, что, возвращаясь к «Структуре мировой истории», Каратани, разумеется, не воспроизводит логику Хайдеггера буквально. Более того, следуя слову марксистского учения, пренебрегая Государством как тем, что не способно выйти за пределы собственного механизма притеснения, Каратани стремиться к логике отказа от запрета: не забудем же, что способ обмена D остаётся символом насилия, фрейдовским вытесненным, тем, что неспособен вобрать в себя и выразить язык, а потому – опускается на уровень насилия, сокрушительной силы, что высвобождает изначально материалистическое основание любого акта. Любой обмен есть насилие, а значит и способ D есть насилие в том смысле, в каком это насилия языка как, в конечном итоге, насилие над языком, насилие насилия. И если мы и можем провести здесь какие бы то ни было параллели с проектом Хайдеггера, то скорее всего этим будет отказ от временной плоскости в том смысле, однако, в котором для Каратани это всё же отказ от темпоральности как таковой, в то время как Хайдеггера против темпоральности в том смысле, в каком он есть за авременность. Насилию времени должен прийти конец в том смысле, в каком материализм Времени должен прийти на его место: материализм в его множестве как изначально Многое[1], в бесконечности счёта и перестановок. С позиции истинно эмансипаторной программы.

На этом мы завершаем наше введение в... введение Каратани и приступаем к анализу последующих глав, которые будут чередоваться со всяким остальным miscellaneous stuff, которым будет в радостью поделиться с вами. Особенно учитывая, что начиная с этих выходных начинается моя программа по философии GCAS в Дублине, в которую не терпиться погрузиться с головой! Размышления о Лукреции навеяны непосредственно грядущим курсом.

Спасибо за то, что остаётесь, ждёте и читаете!

[1] Здесь неизбежно вспомним о философских истоках Маркса, что кроются в философии Эпикура и атомистов. Так, читая «О природе вещей» Лукреция, невозможно не провести параллели с материалистической основой Бытия у Маркса, когда он перевернёт Гегеля с ног на голову. Ибо, как утверждает Лукреций, должно существовать бесконечное множество «атомов», у которых не может быть частей, которые есть основой всего (даже пустоты, в которую они помещены, так как она сама должна содержаться в чём-то, быть помещена в некий материальный сосуд, даже будучи ни ограниченной в размерах). Эти «атомы» есть вечными, ибо, не содержа частей, они не могут более распасться и, посему, наделены бесконечной плотностью и силой быть частью всех других вещей, явлений и качеств. В этом смысле, Лукреций доказывает, что даже сама пустота – «материальна», так как оказывается пространством, где «атомы» в своём «танце» создают(ся в) новые вещи, чтобы после – рассыпаться вновь и быть пересобранными в нечто совершенно новое. Отсюда вытекает и том, что само Время не есть чем-то особенным, но точно также «состоит» из «атомов», чей «бег» и «смена состояний» являются нам сущностью Времени, временностью времени, его неизбежным качеством сменяемости.

Подписывайтесь на телеграм-канал
Подписывайтесь на инстаграм
Подписывайтесь на hortusconclusus">Medium
Подписывайтесь на hortusconclusus">Syg.ma

Читать полностью…

#пост #философия #заметки #Каратани

Заметки к «Структуре мировой истории» Кодзина Каратани. Введение. Часть 4.2: Способ обмена между способами обмена (3/3)

В определённом смысле сменяемость способов обмена (как и в универсальном масштабе, так и в синхронной аритмии на более локальных уровнях в виде сообщения между различными способами обмена в разных мировых областях) уже есть о сути своей божественный принцип способа обмена D как то, что делает саму сменяемость внутри синхронии возможной, задаёт движение истории при том, что сама синхрония обменов не предполагает новых открытий. Единственным вопросом остаётся, как ни странно, вопрос разума. Ведь именно благодаря разуму становится возможным, согласно Канту, прийти к Богу как к той точке, что схватывает в себе Невозможное как бесконечность, как истинное неисчерпываемое множество Бытия вообще, что требует рациональности в её самом что ни на есть возвышенном значении. Не зря сам Каратани пишет, что способ D должен ответить всем трём предыдущим способам сразу, воспроизводя изначальную синхронию рекурсивно уже на более высоком уровне как уже-всегда рекурсивное движение в моменте. Вопросом же данная позиция остаётся именно потому, что в наше проект разума, если и не находится в глубоком подполье/кризисе, то претерпевает страшную стагнацию, отчего проект Каратани вновь и вновь напоминает нам о себе как утопический, как то, что уже вкладывает в себя попытку помыслить парадокс невозможного через кондицию уже доступного нам, через само возможное, наличное, через материализм, что сам по себе не должен был бы существовать, не должен был бы быть возможным… И несмотря на это возможное как невозможное существует и продолжает существовать. И в этом и скрывается изначальное возвышенное невозможное.

[1] Подробнее о разнице между двумя разными бесконечностями – а именно между актуальной (она же – трансфинитная) и абсолютной бесконечностями см. также Кантор, Георг (1985). Труды по теории множеств. М.: Наука.

Подписывайтесь на телеграм-канал
Подписывайтесь на инстаграм
Подписывайтесь на hortusconclusus">Medium
Подписывайтесь на hortusconclusus">Syg.ma

Читать полностью…

#пост #философия #заметки #Каратани

Заметки к «Структуре мировой истории» Кодзина Каратани. Введение. Часть 4.2: Способ обмена между способами обмена (1/3)

В 28 разделе своей третьей критики Кант совершает определённого рода радикальный разрыв, который, как мы можем догадаться, уже-всегда присутствовал в трудах: от разума, ограниченного трансцендентным опытом категорий рассудка, что, совершая трансгрессию, возвращаются в себя, но в этот раз уже отчуждённо, мы приходим к разуму, который буквально бесконечен в своих способностях, которому нет и не может быть предела. Кант объясняет это на примере Природы, вселяющей в нас страх своим могуществом. Ибо Природа – божественна: её мощь кажется нам непреодолимой, непокорной. По сравнению с ней мы настолько незначительны, что сама наша способность сопротивляться открывается нам несчастными потугами зверя, загнанного в угол, слабостью тела, поддавшегося зову страстей, и нам только и остаётся, что лишь подчиниться воле стихии, космической силе мира. При этом сам Бог остаётся недоступен нам. «Бог есть не иное, как сам Бог», стоит нам вспомнить Николая Кузанского. В чём это проявляется, объясняет Кант, так это непосредственно в том, что мы оказываемся в состоянии понять ужас перед Богом, понять саму «страшность» Бога как бы апроиори, без необходимости изначально испытать страх перед всевышним. Бог страшен, и при этом мы его не боимся. В определённом смысле, именно поэтому мы его и не боимся, ибо Бог страшен изначально до самого опыта как такового. Природа, как уже было сказано, содержит в себе божественную частицу, Его силу и мощь. Вместе с этим Природа не есть Бог – лишь его принцип. Это подразумевает, что Природа требует от нас того, чтобы её устрашение было понято исключительно с позиции опыта, с позиции боязни как таковой перед её сокрушительной сущностью. Для Канта оказывается важным именно момент, исключительно лаканианский мотив, в котором выражается вся сущность разума: ибо для того, чтобы действительно воспринять страх перед Природой как тот, что требует повиновения, подражания, смирения, человеку оказывается необходим разум, который способен будет понять этот страх как то, чем он есть на самом деле – восторгом перед возвышенным, что, разумеется, оказывается невозможным ровно до тех пор, покуда нашим телом и душой повелевают плотские страсти и чувства, затмевающие изначальный посыл мощи Природы. Таким образом мы имеем дело с парадоксом, при котором для того, чтобы действительно понять всю силу Природы, что возможна только через страх невозможности одолеть и превзойти её могущество, нам необходим разум, который возьмёт верх над этим самым страхом и позволит человеку увидеть могущество Природы таким, каким оно и было изначально – воистину возвышенным феноменом, к которому наш дух тяготеет изначально, как к тому, что обещает вечное благо. Для разума нет ничего невозможного, воистину, отчего Кант делает вывод, что внутри человека бесконечность Природы как таковая – как её могущество, но также и её могущество могущества как власть – уже имманентизирована в виде «второй натуры». Именно поэтому в целом становится возможным определённое «желание возвышенного» на расстоянии, в отчуждённом состоянии невозможного, когда, казалось бы, дабы постичь всю полноту опыта, необходимо было бы схватить и удержать в себе непосредственно саму эмпирическую его суть, означавшую бы полное стирание субъекта. Как и у Лакана, субъект желает желание, но, что куда важнее, само желание желает субъекта, отчего мы и имеем кастрацию как механизм предотвращения стирания желающего и порождающего желание: наблюдать за извержением вулкана не просто желательно, но необходимо исключительно издалека, со стороны, с позиции разума, что отделён от мира прослойкой нереального в самом мире как его Реальное, необходимо, дабы увидеть в этом ужасающем событии то возвышенное, о котором говорит Кант. Ведь, разумеется, мы могли бы познать весь этот ужас на своей шкуре, узнать его «таким, каков он есть на самом деле». Это опыт, однако, закончился бы полной аннигиляцией. Не просто субъекта как такового, но «опытности» в целом.

Читать полностью…

#пост #философия #заметки #Каратани

Заметки к «Структуре мировой истории» Кодзина Каратани. Введение. Часть 4.1: Способ обмена между способами обмена (2/3)

Налицо известное противостояние между Господином и Рабом у Гегеля в том смысле, в каком у Гегеля неопределённость остаётся подвешенной как изначальное необходимое условие что знаменует собой само условие необходимости: по какому принципу решается, какая субъектность станет Господином, а какая не выдержит и будет «вынуждена» подчиниться? В определённом смысле для Гегеля (как и со способами обмена – у Каратани) данный вопрос оказывается тавтологией: не имеет абсолютно никакого значения какая субъектность возьмёт верх, а какая – признает поражение. Обе субъектности оказываются богатством Субъектности как таковой, в сингулярности которой неизбежно заключена сама универсальность познания Духом самого себя: Дух – един и бесконечен, но эта бесконечность всегда раздвоена в мгновенности момента, в одновременности Духа, который подчиняет самого себя и в то же время подчиняется себе. В конечном счёте, на простом познании власти (утверждении господства и рабства) развитие Духа не заканчивается, но продолжается в поиске истинной власти, которая отвечает лишь чистой субъектности Раба, чья власть опосредована непосредственно опосредованностью самого Раба, подвешенном между Природой и Господином. То «между» (Господином и Рабом), в котором открывает и находит себя Дух, переходит на новый уровень, уже как трансгрессия не просто имманентная самому субъекту – субъект всегда раздвоен, чужд самому себе, непостоянен, искажает реальность неопределённостью собственной позиции в мире, – но как, своего рода, трансгрессия трансгрессии: объект возникает на периферии субъектного восприятия самого себя неизбежно как сам зазор, различие «между», сам Дух, который оказывается как субъектом (в его субъектности), так и объектом (в его объектности, как изначальная врождённая чуждость самого субъекта).
Разумеется, тут можно возразить, что для Каратани речь идёт скорее о том, что различённость как таковая уже дана: любые попытки включить «сообщаемость» между способами обмена в общую картину мира есть попыткой исказить изначальный посыл: способы обмена уже-всегда даны, уже-всегда даны-как-различённые, чтобы быть точнее. В конечном итоге, Истории и оказывается этой различённостью уже на наличном уровне, обозначенной и осязаемой. Иными словами, «смена поста» между различными способами предполагается как некий «метаязык» обмена лишь в контексте искажения субъектом мира. История есть, она уже всегда дана, но, чтобы распознать её, нам необходимо включить в неё определённый маркер, который указывал бы нам на «ход времени». Отличие от Гегеля здесь в том, что, очевидным образом, во-первых, История возникает исключительно после того, как Дух решается на самосознание, в котором субъект и объект откроются друг другу как сущностно безразличные, как порождения самого Духа. (При всём при том, что у Гегеля особая синхроничность моментов также присутствует, но дана она лишь на подразумевании, как противоречие, включённое в пафос разворачивания Духа.) Во-вторых, как уже было сказано ранее, История у Гегеля сингулярна, служит непосредственно Духу как история поиска Истины, после окончания которой должна начаться непосредственно История Истины как таковой (как Время, что у Пруста, приобретается, оказывается найденным в самом конце). В определённом смысле, это необходимо Гегелю, дабы утвердить крайне специфическую утопичность его теории: каждое действие, каждое движение Духа несёт в себе драматическую составляющую, способную на самые радикальные последствия, на гетерогенность, что утверждает саму ткань реальности: даже наше самое малейшее действие, самый незаметный взмах крыльев бабочки содержит в себе революционный потенциал. Проблема здесь налицо, ибо не стоит далеко заходить, чтобы увидеть в данном движении определённую объективизацию Истории и обвинить Гегеля в примитивном историзме, в том, что Хайдеггер окрестил историологией.

Читать полностью…

#пост

О лиминальности

Лето закончилось, и пришла пора возвращаться из вынужденного полузаключения, полуотпуска. Не в последнюю очередь также отсутствовал и потому, что необходимо было полностью погрузиться и сосредоточиться на магистерской, которую в середина августа после стольких задержек и переносов я наконец-то защитил. Несмотря на то, что защищал я диплом по специальности "Архитектура", работа удалась исключительно теоретической, с сильным упором на философию, чем не могу не гордиться. Посвящена же она теме вирусившихся лет 5 назад лиминальных пространств, выкристаллизовывание которых в отдельную Интернет-эстетику совпало аккурат с начинавшей тогда только набирать силу пандемией коронавируса, сделавшей (или, чтобы быть точнее, вскрывшей) на некоторое время саму плоскость урбанистической реальности непосредственно тем виртуальным, что до этого могло поражать нас лишь на безопасном расстоянии, по ту сторону фантазматического экрана словно Природа у Канта. Однако, подобно тому, как ковид зазря забылся нами слишком быстро, так же и лиминальные пространства продолжают незаметно для нас самих преследовать нас аки наваждение. Ибо, конечно, за этим скрывалось нечто большее, и любой уважающий себя гегельянец сразу же заметил в этот унисоне определённую точку сингулярности, момент абсолютного единства, в котором могла прослеживать целая полнота бесконечности. Отчего возникает эта бесконечность (а если быть точнее - её проявление)? Очевидно! Чтобы донести до нас суть. Суть чего? В идеале - суть истинную как Истину, что есть сама суть любой истины как их множество, вытекающее непосредственно из противоречия этих самых истин - истины остаются множеством именно потому, что оказываются несводимыми друг к другу окончательно. Как минимум, не без самого противоречия, что сводит элементы множества за счёт их же самоотторжения. Вопрос лиминальности оказывается требованием против "плоской онтологии" идентичностей; требованием, заключённым неизбежно в самой структуре пространства как онтологического условия существования.
Так, начало было положено. Сперва идея была найти баланс между теоретической и практической составляющими, однако по ходу действия стало понятным, что упор должен был неизбежно уйти в сторону теории, в её лиминальное положение, в котором теория оказывается неизбежно практикой, требующей эмансипации как то нечто, что, несмотря на свой Воображаемый характер, имеет реальные воздействия. Так и возникла моя магистерская. Не без любимых всеми нами Бадью, Жижека, Хайдеггера, Деррида, Батая, Шеллинга и прочих, чьи имена, мысли и спекуляции были дисперсией рассредоточены на страницах моего первого основательного философского труда. Написан он был, к слову, полностью на английском.
Дальше же только больше, не сомневаюсь! В планах, конечно, увидеть работу в виде полноценной книге в приличном издательстве, ибо, в каком-то смысле, именно в таком виде книга и задумывалась - в такие моменты как раз и понимаешь, что ультимативной гипертекстуальностью оказывается аналоговость любого медиума, соприкасающегося с тобой непосредственно, без лишней прослойки "проявочной плёнки" экрана виртуальной киберреальности - но это уже совсем другая история, как говорили великие. Впрочем, если у вас уже возникло желание/заинтересованность почитать (или даже просто взглянуть на) мою дипломную - пишите, не стесняйтесь, в личку. Буду рад поделиться.

Посему вновь выхожу на некий псевдостабильный график публикаций. Уж точно чаще одного поста в три месяца, а там - посмотрим! Завтра возвращаемся к разбору Каратани и его способов обмена. Сколько ещё неизведанного остаётся впереди!

Спасибо за то, что остаётесь, ждёте и читаете.

Подписывайтесь на телеграм-канал
Подписывайтесь на инстаграм
Подписывайтесь на hortusconclusus">Medium
Подписывайтесь на hortusconclusus">Syg.ma

Читать полностью…

#пост #философия #заметки #Каратани

Заметки к «Структуре мировой истории» Кодзина Каратани. Введение. Часть 3.1: Дополнение к заметке «Масштаб Мировой республики» (1/2)

Существуют ли иные примеры Мировой республики, исходя из сделанного нами выше вывода? Есть ли Мировая республика в ещё меньшем масштабе на ещё более глубинном уровне? Здесь, как ни странно, стоит обратиться к Жижеку, который, обращаясь вновь к ионийцам (к ним относился Гиппократ), указывает на то, что:

«…нам следует утвердить параллаксный статус философии как таковой. В самом начале своего существования (ионийские досократики) философия возникла на стыке значительных социальных общностей, как мысль тех, кто оказался в положении “параллакса”, не имея возможности полностью идентифицировать себя ни с одной из позитивных социальных идентичностей»[1].

Иными словами, мы вновь отходим от Платона, который в «Государстве» указывает на необходимость политики, как на изначальное условие-причину философии, на некое реальное действие, имеющее реальные последствия, исходящее из материализм конкретных нужд. Для Жижека философия возникает в разрыве, из разрыва. В конечном итоге, в лучших традициях жижекианства, это возникновение-из-разрыва и есть сам разрыв. Слегка смещая нашу точку зрения, мы можем ещё пуще уточнить зону сосредоточения Мировой республики, узнав её непосредственно в философии. Есть ли при этом у философии реальные проявления? Философ? Может ли философ считаться Мировой республикой? Теоретически, да, ибо субъект сам в себе раздвоен, децентрирован по отношению к самому себе, и Единое оказывается Двоицей. В этом смысле Мировая республика оказывается той трансцендентной логикой, в которой обмен происходит между самим собой, в пространстве, где обнажается возможность самому сосуществовать в двойной позиции «Единого» пространства.
И всё же, своеобразная логическая ловушка здесь налицо! Кто есть Не-Я в моём Я? Очевидно, что вся установка действительна лишь при том условии, что у самой фантомной стороны реального проявления Истины появится реальное проявление. Лакан называет это проявление Другим, однако само наше сообщение с ним должно достигать взаимного обмена без принуждения, дабы Мировая республика имела место быть изначально как условие. Не оказывается ли философия вновь этим сообщением, но уже в новой позиции, в позиции осознания собственной позиции «между»? В этом смысле философия обнажается до своей голой природы, до «любви к мудрости» как Любви. Ибо, разумеется, Любовь вмещает в себя эротический восторг возбуждения и смиренность дружбы, однако не является ничем из этого. Любовь возникает как строгое условие соприкосновения, сочленения. Любовь в этом смысле, можно сказать, пространственна. «Без принуждения, исключительно моего убеждения, понимания, по отношению к тебе я осознаю необходимость приносить дар, который будет таковым, что, уже подарив, он станет мне уже самому наградой и воздаянием». В этом смысле, Любовь оказывается как никогда ближе к тому философскому дискурсу, что возникает между умами в настоящей дружбе, в трансгрессии, когда обмен идеями, обмена пустотой снимает необходимость принуждения, ибо мы уже «ничего» не привнося в этот мир, исходим из его принципа возникновения из пустоты, движения (как пустота) из пустоты в пустоту. «Беря взаймы у будущего», которого нет. Такому много примеров. Из самых трогательных, разумеется, Сократ и Платон, Маркс и Энгельс, Бланшо и Левинас, Делёз и Гваттари…

Читать полностью…

#пост #философия #заметки #Каратани

Заметки к «Структуре мировой истории» Кодзина Каратани. Введение. Часть 3: Масштаб Мировой республики (2/3)

Таким образом вновь уточним вопрос масштаба Мировой республики. Уточним, исходя из той установки, что Каратани неизбежно вводит масштаб как метафору того условия, что создаёт турбулентность потоков, выводит систему из равновесия, создавая области различного пространственного давления, отчего общее пространства стремиться к выравниваю, к энтропии, которой не достичь. Масштаб задаёт вектор потока, движение того течения между различными областями давления: от более высокого к низкому, от слабого способа к наиболее сильному. Короче говоря, исходя из того, что сами потоки, в конечном итоге стремятся, в конечном итоге, к способу обмена D, как к наиболее сильному, где мы находим способ D? где он оказывается, в каком месте? Интуиция подсказывает нам, что стремиться надо к углублению, к рекурсии самого принципа: как от периферии мы стремимся ближе к центру, так внутри самих центра и периферии (и пространства между) мы должны уходить вглубь, искать сосредоточия Мировой республики. Иными словами, в пограничных случаях, на грани, на границе границ мы должны искать Мировую республику.
Забегая наперёд, как раз в пятой главе своей книги «Мировые империи» (во втором разделе «Мир-империя») Каратани, сравнивая древнегреческий полисы и Ионию (тогдашнюю окраину эллинского мира), приводит пример Гиппократа, великого врачевателя, известного своей эмансипаторной клятвой, приняв которую врач обязывался предоставлять всякую[3] посильную помощь любому больному вне зависимости от его статуса, социального положения, богатства, моральных качеств, идеологических предпочтений (союзник или враг) и т. д. и т. п. Иными словами, Гиппократ, как истинный врач, уже-всегда оказывается гражданином Мировой республики, в случае чего можно утверждать, что и сегодня крайне локализованную инстанцию Мировой республики можно найти в виде больницы, места, где всё абсолютно равны! Врачи, медсёстры и медбратья, посетители, больные, фельдшеры скорой помощи, патологоанатомы – все равны в своём страдании. Нет в этом смысле никого, кто был бы в лучшем или худшем положении. Абсолютное равенство, целью которого в утопическом проекте Мировой республики оказывается неравная, вечная борьба со смертью, что никогда не прекращается. Существуя за пределами правовых норм (возникая на новой, более высоком уровне), больница оказывается тем, что ликвидирует Государство внутри своих стен, достигает ликвидации всех антагонизмов и выводит их на уровень более глубинный – уровень онтологической тотальности. Главным вопросом оказывается лишь вопрос цены, которую стоит заплатить, чтобы попасть в больницу и достичь Мирового государства.

[1] Karatani, K. (2014). The Structure of World History. Duke University Press, pp. 9-10, пер. и курсив мой.

Читать полностью…