5156
Книжный кутëж и литературная вакханалия. 📩 @taniabookovski
Человечеству понадобилось довольно много времени, чтобы дойти до концепции активного сексуального согласия. Но даже с её принятием на законодательном уровне всё ещё осталось много непоняток. Например, как быть с сексуально активными взрослыми людьми, к здравому уму и твёрдой памяти которых есть некоторые вопросики? В этой теме попытался разобраться британский режиссёр Лэнс Хаммер в своей последней картине «Королева у моря».
Как-то раз, придя в гости к матери и отчиму, Аманда увидела последнего взгомоздившимся на родительнице, выглядящей не просто как человек, вряд ли получающий удовольствие от процесса, а как вряд ли осознающий происходящее. У Лесли, матери Аманды, деменция, но её муж Мартин продолжает заниматься с женщиной сексом, считая, что близость идёт ей на пользу. У Аманды на этот счёт другое мнение. Она вызывает полицию, которая забирает Мартина в участок по обвинению в изнасиловании, а Аманду вынуждает отправиться с матерью на медицинское освидетельствование.
Главная цель «Королевы у моря» – лишний раз напомнить зрителям, что старость не радость, а маразм не оргазм и задать вопрос об этичности секса с людьми, чья личность из-за нейродегенеративного заболевания распалась на тысячи осколков. Но помимо этого Лэнс Хаммер придумал довольно интересный и местами жуткий сценарий, через который сам же на заданный вопрос и ответил. Ответил, надо признать, вполне корректно и однозначно, за что ему большое спасибо.
Вопреки обыкновению, «Королевы у моря» не история дисфункциональной семьи, а совсем наоборот – фильм о том, как выглядят отношения в семье, в которой другим есть дело до благополучия близких. Наблюдать за таким, конечно, очень непривычно, то и дело ждёшь смачного срача и вываливающихся из всех шкафов скелетов, а тебе вместо этого – диалог вдруг взрослых проработанных людей, умеющих говорить словами через рот и спокойно объяснять свою позицию. Не знаю, где вы ещё такое в наше время увидите, кроме, разве что, парочки книг Энн Пэтчетт.
Держитесь крепче, на нас движется мощная лавина книжных новинок.
«Знакомый нам мир» Эдвард П. Джоунз
Лучший американский роман 2004 года по версии Пулитцеровской и Дублинской премий, главный герой которого – бывший раб, ставший рабовладельцем.
«Водоросли» Эми Липтрот
Эми Липтрот так и не нашла берлинских енотов, зато после смерти отца вернулась на Оркни и нашла шотландские водоросли.
«Кутерьма в саду гуав» Киран Десаи
Попытка Сампата спрятаться от утомительных людишек на дереве не увенчалась успехом, ведь они приняли его за пророка и стали приходить к старой гуаве в надежде услышать мудрые изречения.
«Пока, до завтра» Уильям Максвелл
Полуавтобиографический роман, наполненный копанием в прошлом и размышлениями о хрупкости подростковой дружбы.
«Супермаркет» Вера Герасимова
Героиня с расстройством пищевого поведения устраивается работать в продуктовый супермаркет.
«Площадь оружия» Эдуард Веркин
Фантастический роман об ИИ и восстании машин, сюжет которого расширяет литературную вселенную «Сороки на висилице».
«Надеюсь, теперь я нормальная» Ольга Кондрахина
История о том, как редакторка Вера начала править текст, сюжет которого подозрительно напоминаtn её собственную жизнь.
«Обыкновенные монстры из панельных пятиэтажек» Анастасия Евстюхина
Родители Лиды годами скрывают ото всех её диагноз (олигофрения), боясь, что с ним девочка лишена будущего, но однажды Лида пропадает, а её подруга признаётся, что у той есть парень.
«Сколько можно повторять» Аня Гетьман
После болезненного расставания героиня мысленно возвращается в точку бифуркации, чтобы разобраться, когда и что пошло не так.
«Автобиография без умолчаний» Наталья Баранская
Сорок страниц грустного рассказа о том, как родная страна сделала всё, чтобы Баранская не стала издаваемым автором, а она взяла и стала.
Помимо этого ждём новый роман Евгении Некрасовой «Берегина» о демоне-младенце и тряпичной кукле, сборник эссе о дружбе от Марии Лебедевой, цикл рассказов о любви «Тонкое чувство» Светланы Павловой, второй роман Нелли Зайцевой «Попутчики», «Дамбу» Анны Бабиной, новые книги Софьи Ремез и Нади Алексеевой. В тамиздате открыты предзаказы на фансервисный сборник всего подряд от Монеточки, «Берлин. Аденауэрплатц» Владимира Сорокина, «Киру всё заебало» Сергея Лебеденко и «Андалусию» Гриши Пророкова. Ну и в ряду книг о Берлине ещё одно прибавление – выходит русскоязычный перевод «Марцан, мон амур» Кати Оскамп.
Может ли роман о смертельном генетическом заболевании быть смешным?
«Незавершённые акты безудержного творчества» Сары Ям доказывают, что вполне.
Неортодоксальные евреи Луиза и Леон встретились сразу после смерти Луизиной матери (правда, не на похоронах, как гласит аннотация, а на вечеринке общей подруги). Одной взаимной симпатии не хватило, чтобы общение заладилось сразу, однако пара всё же влюбилась, поженилась, завела ребёнка и могла бы жить долго и счастливо, если бы не выяснилось, что мать женщины умерла вовсе не от опухоли мозга, а от наследственного неврологического заболевания, которое, скорее всего, угрожает и Луизе, и её дочери.
С одной стороны «Незавершённые акты безудержного творчества» – текст безумно ироничный, с героями, которые любят подкалывать друг друга и используют юмор как защитную реакцию и лекарство от всех болезней. С другой, за шуточками и подколами в нём стоят глубокие размышления о смертности и том, как выстраивать отношения с близкими, зная, что им придётся смотреть, как ты умираешь. Для Луизы болезнь – постыдное проклятье, которое некогда заставило её ненавидеть мать, уход за которой отнял годы жизни. Худшее, что она может сделать – заставить Лидию наблюдать за своим угасанием и стать немощной обузой для своей семьи. Когда же о болезни и смерти думает Лидия, она заменяет немощность уязвимостью и размышляет о том, что провести время с уходящим из этого мира близким не проклятье, а дар, за который некоторые, его лишённые, отдали бы многое.
Помимо неназванного наследственного заболевания (что-то типа болезни Паркинсона) важную роль в романе играет обсессивно-компульсивное расстройство. ОКР заставляет Лидию растирать руки до крови, а её родителей – сходить с ума из-за невозможности сделать хоть что-нибудь для облегчения состояния дочери. Показав, как сильно магическое мышление и гиперфиксации отражаются на повседневной жизни, Сара Ям предлагает читателям взглянуть на любое неизлечимое заболевание как на ОКР. Да, никакой волшебник в голубом вертолёте или добрый доктор Айболит не придёт и не излечит то, что вылечить невозможно, но если принять особенности собственного организма и особенности мира, в котором ему приходиться существовать, жить станет хоть немножко легче.
Лада, авторка канала «Книжная околица», совершенно справедливо поставила «Незавершённые акты безудержного творчества» в один ряд с «Велнессом» Нейтана Хилла, «4321» Пола Остера и романами Франзена и также совершенно справедливо заметила, что в этом ряду сильно сильно не хватает книг, написанных женщинами (правда, я бы добавила в него «Судьбы и фурии» Лорен Грофф). Занятно, что русскоязычным издательствам явно сложновато позиционировать вот такие нежанровые романы писательниц, если на них нельзя хотя бы с натяжкой налепить ярлык «исторический». «Незавершённые акты безудержного творчества» «Азбука» продаёт как смесь романа романтического и семейного, в своё время «Моих нереальных парней» Долли Олдертон, в которых важную часть сюжета составляли отношения героини с отцом, угасающим после инсульта, Inspiria выпустила в серии СЛР. Хотя, что уж, в какой-то мере Сара Ям действительно написала роман о любви в том числе. Просто проявляется эта любовь не в клишированной романтике, а в том, как мы шутим над собственными страхами, злимся на тех, кого боимся потерять, и пытаемся придумать, что ещё можно сделать, когда сделать, кажется, уже ничего нельзя.
Новый проект «На цыпочках» предсказавшего нашу реальность в сериале «Годы» Расселла Т. Дэвиса начинается с финальной сцены. Зритель знает, чем именно всё закончится. Знает, что закончится всё плохо. И тем не менее последняя серия настолько сильно разматывает, что благодаришь создателей за хоть какую-то возможность эмоционально подготовиться.
Лео – открытый гей, владелец ЛГБТ-бара в Манчестере, страдающий от любви к бывшему мужу, ушедшему от него два года назад к женщине. Клайв – его суровый гетеросексуальный сосед-электрик, застрявший в долгах и несчастливом браке. Они предпочли бы не общаться друг с другом за пределами соседского чата, но как-то раз Лео оказывается на пороге Клайда в трусах и просит о помощи: пока мужчина бежал за любовником, укравшим ноутбук, дверь в дом захлопнулась. Так начинается десятидневный марафон общения между двумя мужчинами, за время которого Клайв и Лео будут то выбешивать друг друга, то пугать, то находить взаимопонимание, а закончится всё жуткой трагедией.
И Лео, и Клайв – довольно типизированные персонажи, закостеневшие в своих представлениях о реальности. Основная разница между ними в том, что один – представитель меньшинства и хорошо знает, что такое быть жертвой, а другой – представитель большинства, но при этом считает себя ущемлённым (думаю, вы в курсе, что многие гетеромужчины сильно ущемляются, просто видя геев или трансперсон даже по телевизору). Каждый из них ведёт свою борьбу и как единичная личность, выступающая не от лица комьюнити, а говорящая лишь за себя, не вызывает большого негатива. Но всё выглядит совсем иначе, когда устами Лео или Клайва говорит то сообщество, к которому герои принадлежат. Если в случае с Лео, повидавшим некоторое дерьмо в виде постоянных угроз и смерти близких от СПИДа, невозможность вовремя остановиться ещё можно понять, то в случае Клайва, всерьёз считающего эпидемии частью всемирного заговора, а ЛГБТ-людей – извращенцами, всё куда сложнее.
Как и «Получеловек» Ричарда Гэдда, «На цыпочках» – история о токсичной маскулинности и зависимости от чужого мнения. Но если Гэдд развернул сюжет в прошлое, перенеся часть действия в подростковые годы героев, то «На цыпочках» обращён в будущее и спрашивает зрителя: если консервативный поворот так сильно изменил мир за последние десять лет, что ждёт нас дальше? Насколько и как быстро откатятся назад толерантность, критическое мышление и понимание ценности человеческой жизни? Понятно, что первыми жертвами дискриминации и насилия уже стали самые уязвимые группы, но как выглядит немонолитная очередь тех, кто стоит за ними? Честно говоря, думать об этом неприятно и даже немного страшно, но ещё страшнее проснуться однажды в мире, где никто этими вопросами не задавался.
Написала для Пост-Мета о книге «Машина настроений. Взлёт Spotify и цена идеального плейлиста» Лиз Пелли, которая оказалась не столько об истории и устройстве стриминга, сколько о современной музыкальной реальности с её атмосферными плейлистами и необременительной фоновой музыкой. В конце Пелли, как мне кажется, немного занесло, но, в целом, это хороший нон-фикшн, способный на примере одной корпорации рассказать, что не так с этим миром, и предложить хоть какие-то способы исправления ситуации.
😘😘😘
Периодически попадаю в Берлине на выставки, посвящённые национальной идентичности или постпамяти, где выставляют работы представителей малых народов России и жителей постсоветских стран. Недавно ходила на закрытие Handle With Care – проекта, в рамках которого художники клали в странствующий по России и Европе чемодан разные собственные арт-объекты, как-то связанные с их семьёй или местом проживания, а потом зрители в разных городах и странах могли эти объекты из чемодана достать и рассмотреть. Классное мероприятие, не только поселившее в моей голове вопрос о том, что я могла бы положить в такой чемодан, но и подарившее возможность побывать на дискуссии о восстановлении адыгейской памяти и посмотреть фильм Малики Мусаевой «Клетка ищет птицу» (уже был в прокате, при желании можете найти онлайн).
Малика Мусаева – выпускница мастерской Владимира Сокурова, решившая посвятить свой полнометражный дебют жизни молодой девушки в чеченской глуши. Главная героиня картины, семнадцатилетняя Яха, видя, как её старшая сестра не может уйти от опостылевшего мужа, а близкая подруга Мадина, из дерзкой сообщницы по играм сразу после свадьбы превратилась в покрывающую голову домохозяйку, понимает, что у неё в родном ауле нет шансов на счастливое будущее. Яха, решает бежать, но, как вы понимаете, не всё так просто.
Начитавшись мемуаров Ланы Эстемировой и вспомнив работы других учеников Сакурова, Киры Коваленко и Кантемира Балагова, я готовилась к полнейшей жести и мраку: похищения, изнасилования, суицид, убийства чести, «уходящие в лес» скупые на эмоции чеченские мужчины и их забитые жёны. Но у Мусаевой, скорее, получилась своеобразная версия некогда номинировавшего на «Оскар» «Мустанга» Денизы Гамзе Эргювен. Режиссёрку не интересует «жесть, как она есть», патриархальная жуть в фильме остаётся за кадром. На экране же не война, а могилы, не сцены побоев, а жалобы на них. Вместо насилия эта довольно поэтичная картина, в которой помимо тесноты, показывается и свобода, фокусируется на внутренних процессах взрослеющей девушки, стоящей одной ногой в детстве, а другой – во взрослой жизни. Самое страшное в художественном мире «Клетка ищет птицу» не реально происходящее, а нарастающее чувство обречённости, которое Мусаева смогла не только передать с экрана зрителю, но и довольно интересно сюжетно обыграть в финале, с одной стороны, прояснив название фильма, которое каждый раз так и хочется произнести иначе, с другой, дав одной из героинь надежду на лучшую жизнь.
Не знаю, что случилось и даже немного переживаю: с сентября мне нравится большинство прочитанных книг. Очень непривычно.
«Смена тигра» Таня Коврижка
Когда я узнала, что новый роман Тани Коврижки о взрослении на Дальнем Востоке будет сюжетно выстроен как компьютерная игра, сразу подумала обо всяких ненавистных квестах, в которых нужно обшаривать комнаты в поисках полезного артефакта, решать головоломки и в целом каждые пару минут проявлять чудеса сообразительности, что вообще не мой конёк. Но «Смена тигра» – это The Path от Tale of Tales, с той лишь разницей, что разновозрастных героинь не семь, а четыре, ходят они не по лесу, а по старому детскому лагерю и вместо волков у нас тут тигры. В остальном всё практически аналогично и настолько же насыщенно символикой: это очень грустная история о том, что на каждую наивную девчушку найдётся свой опасный хищник.
«Святая покровительница лжецов» Энн Пэтчетт
Дебютный роман одной из любимых писательниц, прочитав который, можно понять, что тема бегущих куда-то от своей семьи женщин была интересна Пэтчетт всегда, а создавать подозрительно приятных героев у неё просто в крови. Дело происходит в приюте для беременных женщин, которые не планируют оставлять младенцев после родов себе, но сфокусирован лишь на одной его обитательнице, что ребёнка всё же оставила, и нескольких связанных с нею людях, пытающихся разгадать её тайну и сохранить при этом свою. Как обычно, всё очень жизненно и трогательно, при этом без слёзок на колёсках и богомерзкой патоки. Пэтчетт описывает понятные всем страхи, боли и желания, так что сюжет проживаешь вместе с героями, а не прочитываешь.
«Никаких понедельников» Шан Хьюз
Как и идею «Перл», идею этого романа Хьюз подрезала из английской поэмы. Писательница начиталась о чистоте духовной и придумала героиню, которая работает в прачечной, но не в состоянии очистить свою совесть и душу. Уже будучи взрослой и оставшись единственной, кто готов ухаживать за её довольно мерзким и жестокосердным отцом, Стефани поняла, что её старшая сестра, пропавшая в шестнадцать, всё детство в прямом смысле была девочкой для битья. Героиня рассказывает нам довольно грязненькую во всех смыслах историю своей жизни, в которой были и тюрьма, и воровство, не говоря уж о нечистых помыслах, и параллельно пытается разыскать сестру, удивляясь, что никогда не пыталась сделать это раньше. Задумка Хьюз была создать героиню, которой сложно, но всё-таки можно сочувствовать, и она, пожалуй, удалась.
«Я есть жир» Татьяна Столяр
Странная книжка, в рамках которой рассказчица проделывает путь из точки А (нелюбовь к своему телу и зажоры) в точку Б (принятие своего тела), но при этом вообще ничего не рассказывает о том, что происходит в процессе трансформации. Ну как ничего: нам известно, что Татьяна Столяр оплачивала работу двух художников, которые болтали с ней по Zoom, а потом рисовали иллюстрации на основе услышанного, оплачивала галерею, чтоб устроить выставку работ этих художников, оплачивала работу одной стилистки, одной психотерапевтки и одной Оксаны Васякиной, той самой, что посмеивается над жёнами айтишниц, но не над редакторками глянца или «Антиглянца». И ещё много плакала, смотря на рисунки с собачками. И летала на Мальдивы. В общем, извините, я недостаточно привилегированна, чтобы понять, почему эта книга вышла тиражом в пять раз превышающим обычный тираж начинающих авторов издательства «Альпина. Проза».
В супермаркетах появились штоллены, в предзаказах – книги о Рождестве, а я уже мысленно начала составлять список к Non/Fiction, но сегодня – о новинках октября.
«Психопатка» Вирджиния Фейто
Вирджиния Фейто решила отомстить за всех робких гувернанток, настрадавшихся от зловещих готических домов и их поехавших обитателей, и написала кровавый триллер, внезапно ставший книгой года по версии New York Times. Кстати, с ноября в прокате экранизация от A24 с Майкой Монро в главной роли.
«Мать-и-мачеха» Людмила Садовникова
Полноразмерный семейный роман, действие которого разворачивается на Урале в середине прошлого века. Слышала много хорошего о дебюте Садовниковой ещё на этапе рукописи и теперь просто не могу пройти мимо.
«Мы мицелий» Мария Шегай
Рассказ о маленьком человеке (уборщице Ане), который видит мир не так, как все вокруг и старается сохранить нормальность с помощью ежедневных ритуалов. Издатели сравнивают с «Человеком-комбини» Мураты, а значит автоматически must read.
«Вас тоже бесит» Анатолий Словцов
Обещают драмеди о зиллениале-стендапере из провинции, и я очень надеюсь не получить вместо этого унылую книгу из разряда «успей прожить три кризиса среднего возраста до тридцати».
«Симаррон» Эдна Фербер
Дважды экранизированная классика американской литературы от лауреатки Пулицеровской премии, о которой большинство читателей в русскоязычном пространстве ни слуху ни духу. Сюжет: США конца XIX века, земельная гонка в Оклахоме и немного супружеской неверности.
«Смола» Ира Юрьева
Автофикшн о расставании, написанный соосновательницей издательства Shell(f). Мне всерьёз кажется, что тема пересборки себя после окончания серьёзных любовных отношений недостаточно представлена в современной литературе вне романов о поиске новых любовей.
«Ненасытный» Эми Катрина Блэкмор
Художественное осмысление биографии Таррара – французского балаганщика, а позже солдата революционной армии, который мог съесть даже больше, чем Робин-Бобин и умер от диареи, не дожив и до тридцати. Полифагия – это вам не шутка!
«Атрофия» Денис Безносов
Два героя застряли в вечном феврале: один работает в пенитенциарной системе, второй занимается расшифровкой показаний обвиняемых. Всё грустно, стерильно и отдаёт Ханеке с его страстью к обсуждению нормализации насилия.
Также Vidim Books выпустит в бумаге «Регистрацию» Дмитрия Глуховского, «Альпина.Проза» переиздаст «Мудрую кровь» Фланери О Коннор, Ad Marginem – «Кто-то, никто, сто тысяч» Луиджи Пиранделло, а в «Азбуке» только что вышло «Противоденствие» Пинчона (1232 страницы – читать я их, конечно, не буду).
Если бы я вдруг решила заняться академическим литературоведением, темой моих научных изысканий стала бы трансформация берлинского мифа в современной литературе. Однозначно, Берлин сейчас будоражит литераторов столь же сильно, как сто лет назад, или как в тридцатые годы прошлого века это делал Париж. Собственно, вторым Парижем Берлин и стал в романе итальянского писателя Винченцо Латронико «Совершенство», который с позволения и даже благословения самого автора можно назвать «Вещами» Жоржа Перека версия 2.0.
Анна и Том перебрались в Берлин из неназванного города в южной Европе. Они сняли уютную квартирку за смешные деньги, поставили в ней горшок с монстерой, кинули на диван твидовый плед в ёлочку, выставили на виду пластинку In Rainbows, повесили на стену плакат «Примаверы» и зажили в своё удовольствие, как счастливые представители творческого прекариата, привыкшие по вечерам посещать галереи, а по выходным – клуб «Ренате». Они не учили немецкий, не задумывались о будущем, да и вообще мало о чём задумывались, поэтому когда Германию сотрясла волна беженцев из Сирии, а Берлин из pure and sexy начал превращаться в просто pure, герои почувствовали себя изгнанными из рая. Не знающие немецкого, не владеющие английским как родным, зарабатывающие недостаточно, чтобы позволить себе не то, что развитие бизнеса, даже прежний уровень жизни, они попытаются адаптироваться или найти себе новый Берлин вне Германии.
Если Перек гнобил своих героев в первую очередь за бесконечное и бесконтрольное потребление, то Латронико, поняв, что его потенциальные читатели – настрадавшиеся миллениалы, пытающиеся во взрослом возрасте компенсировать себе не очень богатое детство, предпочёл перенести фокус на неосознанность персонажей. Анна и Том преданы консьюмеризму не меньше и не больше других окружающих их людей. Весь их образ жизни, от привычного досуга до привычной марки овсяного молока для флэт-уайт сформирован вовсе не ими. Всё, что необходимо сделать Анне с Томом – взять с воображаемой полки воображаемый бумажный пакет, в котором будет сразу целый набор согласованных предпочтений по выгодной акции: любимая музыка (LCD Soundsystem), политическая позиция (конечно, левые), отношение к феминизму (естественно за), фонды, в которые нужно жертвовать, люди, которыми нужно восхищаться, еда, которую надо есть или не есть.
В одном из эпизодов романа писатель отправляет своих героев волонтёрить в лагере для беженцев на территории Темпельхофа. Добродушный читатель вполне может подумать, что на этом месте Латронико перегибает палку: какая разница, по какой причине человек идёт делать добро, за компанию, ради постов в соцсетях или из-за наличия внутренней потребности, главное, что он его делает. Но в рамках сюжета «Совершенства» попытка быть хорошими людьми оборачивается разочарованием, ведь ни Анна, ни Том попросту не умеют быть полезными, зато быть бесполезными у них есть просто магический талант. Они не могут помочь ни с документами, ни с бытовыми проблемами, мало того, даже попытка просто приглядывать за чужими детьми оборачивается неудачей, ведь герои их боятся.
Всё описанное довольно смешно в рамках художественного произведения, но за пределами книг такие Анна с Томом, например, на автопилоте повторяющие лозунг «от реки до моря…», не вникая, что заложено в его смысл, заставляют всерьёз беспокоиться, что набирающее обороты «пакетирование идентичности» – конечно, очень облегчающий жизнь процесс, однако, как и пакетирование в маркетинге, выгодно оно вовсе не потребителям, а, идеологическая консистентность – вещь хорошая, но только когда за ней стоит последовательность и системность, а не желание поменьше думать.
В показавшемся бесконечным сентябре прочитала свои обычные восемь книг, съездила на ярмарку в Прагу, сходила на концерт Brigitte Calls Me Baby, бесплатно побывала на выставках Поля Синьяка и Владимира Сорокина и отправила доки для подтверждения высшего образования, предварительно дождавшись, пока мне пришлют формуляр, конечно же, по обычной почте вместо электронной. Работу не нашла, немецкий не выучила, мало того, потеряла всякую надежду на то, что что-то из этого в принципе возможно.
Последняя моя попытка стать полезным членом общества была настолько абсурдна, что грех не рассказать. Откликнулась на объявление о поиске работников в супермаркет недалеко от дома. В описании вакансии была указана частичная занятость и при заполнении формуляра обратной связи нужно было указать желаемое количество часов в неделю, что я и сделала, написав 25-30. Дальше я сходила на собеседование, где оказалось, что нужны вовсе не работники зала, как написано в объявлении, а кассиры, и меня ещё раз спросили, сколько часов занятости мне нужно. Я ещё раз сказала, что 25 – идеально, но, в целом, любые варианты от 20 до 30 вполне окей – ich bin flexibel. «А как насчёт пятнадцати?» спросил меня директор супермаркета. «15, к сожалению, мало, миграционная служба требует занятость от 20 часов» – вполне конкретно (как я думала) ответила я. Мужчина сделал пометку на моей анкете с перечёркнутым числом 15 в кружочке, сказал, что ему надо подумать и на этом мы разошлись. Дальше я неделю ждала решения, а когда дождалась, услышала в трубке: «могу предложить 15 часов». Я вообще не поняла, зачем ради этого нужно было думать: можно было отказать на месте или даже на этапе сбора резюме. Ещё раз повторила, что мне надо от 20 и услышала…«надо подумать». Эта история могла бы длиться вечность, ведь мыслим, следовательно, существуем, но, благо, в общей сложности заняла всего-то месяц моей жизни и закончилась получением автоматического уведомления с отказом и наилучшими пожеланиями. Эх, такую возможность прислать бумажное письмо упустили.
Думала, ничего интереснее наблюдения за берлинскими выборами бургомистра в сентябре не будет, но в далёкой Москве случилась попытка Анны Поповой и Сергея Шаргунова наладить конструктивный диалог между литературными критиками и книжными блогерами. Если честно, противостояние «критики vs. блогеры» мне всегда казалось выдуманным и существующим исключительно ради заполнения места в программах книжных ярмарок и фестивалей, но, почитав впечатления присутствующих на одной из встреч в рамках Форума литературной критики Союза писателей России Лизы и Кристины, поняла, что реальность далека от моих представлений о ней. Если коротко: кто-то из критиков мало того, что приравнял одних к фаст-фуду, а других – к высокой кухне, ещё и сравнил свою братию с окулистами, а блогеров – с проктологами. О том, что посещение проктолога – важный шаг к тому, чтобы перестать публично накладывать говна, человек, видимо, не подумал. О том, что по такой замечательной логике, люди, занимающиеся литературоведческим анализом и пишущие в ВАКовские журналы, вполне могут считать людей, занимающихся литературной критикой и пишущих в условное «Знамя», в лучшем случае братьями своими меньшими, променявших наращивание индекса Хирша на гонорар в семьсот рублей, тоже.
Больше ничего интересного, разве что могу напомнить: на Boosty можно помочь насобрать на покупку «По ту сторону блёрба» Грина. Пока собрали меньше половины стоимости книги, но я не теряю надежды узнать, что же не так с литературной критикой по версии привилегированного белого мужчины с академическим прошлым.
За десять дней до вручения Нобелевской премии по литературе мы в книгоблогерской ОПГ подумали и решили, что уже достаточно влиятельны, чтобы предлагать своих номинантов.
Нам от своих товарищей скрывать нечего, поэтому никаких пятидесяти лет тайны: делаем это публично, сразу с подходящими картиночками и высокопарными формулировками, которые глубокоуважаемый Нобелевский комитет может лёгким движением руки ctrl+с ctrl+v в свой пресс-релиз.
Всё учтено: молодые и пожилые, мужчины и женщины, Африка и Скандинавия, Европа и Азия, все живые, а главное – никакого Харуки Мураками.
Спасибо за то, что шалость удалась:
Тане @bookovski
Насте @drinkread
Лене @lenaisreading
Кристине @BeAwitness
Наде @intelligentka_gadova
Юле @read_teach_crossstitch
Вале @booksinmyhands
Дине @bookranger
В следующем году попробуем не забыть повторить. А вы пока пишите свои прогнозы относительно этого года: Мексика или Австралия? Может, Энн Карсон? Или всё-таки наконец Мураками?..
Социолог Дэвид Гребер делил плохие работы на два типа: дерьмовые и бредовые. Если на просто дерьмовой работе человек ещё может поддерживать себя тем, что труд его, тяжелый и низкооплачиваемый, хотя бы не бесполезен, то в случае с работой откровенно бредовой, такой, на которой работника с лёгкостью может заменить даже не ИИ, а натренированная обезьяна, всё куда сложнее. Осознание собственной ненужности, по Греберу, оказывается едва ли не более мучительным, чем сам труд: человек вынужден тратить значительную часть жизни на деятельность, смысл которой не может объяснить ни он сам, ни его коллеги или начальство. При этом отказаться от такой работы тоже зачастую невозможно: вместе с зарплатой исчезнут статус, привычный уровень потребления и ощущение собственной значимости, которое эта работа в состоянии хотя бы имитировать. В этом всём, как мне кажется, лежит очень крутой конфликт, который буквально так и просился на страницы современного романа о корпоративной культуре. Допросился. Можно читать «Перформанс» Беатрис Серрано.
Выбрав между возможностью стать счастливее или покупать больше вещей второе, Мариса оказалась на должности руководителя креативной стратегии. Каждый рабочий день по пути на работу она мечтает, чтобы её сбил мотоцикл, на совещаниях рисует члены с упирающимися в бока руками, а вместо того, чтоб в поте лица трудиться, подворовывает идеи у своих же студентов и смотрит на YouTube ролики с енотами, поедающими торты. Отношения с коллегами, за исключением вечно читающей Достоевского Ритой, у Марисы прохладные: за улыбкой и смол-токами женщина скрывает презрение. Отношений вне работы практически нет вообще: единственный, кто присутствует в жизни женщины постоянно – её сосед Пабло, совмещающий функции друга, собутыльника, любовника и того, кто смеётся над Марисиными шутками про нацистов. Единственные радости такой жизни – прохладный супермаркет и музей Прадо, где всегда можно позалипать на «Сад земных наслаждений».
Уже самим названием романа Серрано даёт нам понять: жизнь Марисы – в некотором роде перформанс. Как и античные лицедеи, перед тем, как выйти на воображаемую сцену в офисе, женщина надевает невидимую маску, помогающую ей, наравне с парой таблеток «Орфидала», дожить до вечера, не сойдя с ума. При этом «Перформанс» не является ни произведением о выгорании, ни текстом о жертве корпоративного мира. По авторской задумке героиня прекрасно понимает правила игры и получает от неё вполне реальные бонусы: деньги, статус, возможность покупать дорогие вещи и право считать себя человеком, который чего-то добился. Именно поэтому её недовольство и способность видеть лживый офисный мир насквозь не способны сами по себе привести её к освобождению.
Писательница выбрала эпиграфом для своей книги припев из «Heaven Knows Im Miserable Now» The Smiths («Я искал работу и нашёл работу, и, видят небеса, теперь я несчастен») и, надо сказать, лирический герой Моррисси и героиня романа Серрано – одного поля ягодки, изнывающие от бессмысленности происходящего, собственного и чужого лицемерия и задающиеся вопросом о том, зачем они тратят своё время на тех, кому всё равно, живут они или умирают. Только если первый ищет спасение в творчестве, то вторая, даже чётко осознавая, что её карьера – это профанация, продолжает пользоваться дарованными круто выглядящим профилем на LinkedIn привилегиями и просто потребляет искусство, общение, секс, как потребляет контент. Как и всякий перформанс, эта жизнь со своим сценарием и чётко распределёнными ролями предполагает заинтересованного зрителя, которому будет не всё равно, а в зале давно уже пусто. Однако и для Серрано и для её Марисы это не повод для трагедии, скорее, повод немного пошалить и попытаться хоть на минуту отойти от сценария.
Не прошло и полугода с момента моей публичной жалобы на то, что за четыре года ничего смелого и особо интересного о современной России в формате художественной прозы тамиздат нам пока не выдал, как Дмитрий Глуховский выложил в сеть свой новый роман «Регистрация». В центре сюжета – конфликт властной матери и беременной девушки контрактника Саши, которые мысленно поделили гробовые ещё до того, как парень перестал дышать. Помимо этого на страницах книги вполне традиционно для русскоязычной литературы можно найти и вечные споры о том, кто виноват и что теперь делать.
Пропавший на СВО парень вологодской администраторки массажного салона Ульяны обнаруживается в тяжёлом состоянии в подмосковном госпитале. Ульяна, не долго думая, отправляется к нему, договорившись о возможности пару ночей перекантоваться у московских родственников. Главная цель героини – побыстрее выскочить замуж, чтобы все положенные выплаты не отошли Сашиной маме Татьяне Николаевне, уже запланировавшей потратить сыновьи миллионы на покупку коттеджа, но Саша так плох, что обещанная законом свадьба в день обращения постоянно откладывается.
Художественный мир романа – реальность «сладких москвичат», продолжающих наслаждаться жизнью и азиатской фьюжн-кухней, несмотря ни на что, и жителей провинциальных городов, выпадающих в осадок при попытке поделить выплаты контрактникам на свою среднюю зарплату. И в столице, и регионах власть принадлежит тем, у кого есть корочки ФСБ, а люди давно приспособились к новой жизни, в которой иконки VPN-сервисов и ChatGPT на экране смартфона расположены по соседству, но на этом всё общее заканчивается. Старый конфликт никуда не делся, а лишь оброс новыми поводами: мобилизация осени 2022го куда больше коснулась так называемой НеМосквы из-за отсутствия у её жителей привилегий, позволяющих спастись от повестки, уехав на несколько месяцев пить оранж вайн и есть хачапури в декорациях ближнего зарубежья. Однако москвичам тоже есть, что предъявить вечно отмалчивающимся жителям уездных городов, которых без труда можно отвести куда угодно как телка на верёвочке.
Все споры, если даже не все диалоги в романе Глуховского касаются темы отсутствия осознанности или подмены этой осознанности готовыми смысловыми конструкциями, спущенными свыше родителями, обществом или государством: мать – уважать, детей – рожать, родину – защищать, чего тут думать. По мнению писателя, странно ожидать вдумчивого осмысления факта некой общей исторической реальности от людей, у которых нет привычки осмыслять даже свои поступки, кроме как с позиции собственной выгоды. Где работать, с кем жить, заводить ли детей – ответы на эти вопросы часто появляются сами собой, предлагая плыть по течению, и единственное, что действительно требует от человека каких-никаких усилий – заработок и уровень жизни выше базового минимума. В конце концов: «хочешь жить – умей вертеться», а не «хочешь жить – размышляй о судьбе России».
Уверена, через некоторое время Дмитрию Глуховскому достанется и от москвичей и от провинциалов, и от уехавших, и от оставшихся. Дело в том, что в «Регистрации» нет ни по-настоящему положительных, ни по-настоящему отрицательных персонажей, есть только персонажи, чей моральный компас в разной степени сбоит. Центральная героиня романа, Ульяна, проходит примерно тот же путь, что некогда достался в «Тексте» Глуховского Илье. Сверкающий белым пальто дядя Максим, московский интеллектуал, владелец независимого книжного, напротив, на протяжении сюжета теряет всю свою уверенность и принципиальность. А что же Саша, из-за которого начался весь сыр-бор? А Саша – просто кусок мяса с ПТСР и цифры на чужом банковском счёте.
На Boosty вышло видео с обзором Пражской книжной башни и моими размышлениями о том, что ярмарка рискует превратиться в отраслевое мероприятие, которое перестанет быть интересно обычным читателям. О привезённых книжечках и новом Макьюэне, конечно же, тоже рассказала. Смотреть туть: https://boosty.to/bookovski/posts/49e7aaff-8b46-40b2-918f-e491490ec2dc
‼️ Также на Boosty можно задонатить мне в любой валюте на покупку «По ту сторону блёрба» Даниеля Грина (литературный критик рассказывает, что не так с литературной критикой и мне кровь из носу надо это знать). Книга, хоть и издана в РФ, стоит неприличные 38 евро, без вас не справлюсь! (просто подарить мне эту книгу, не заморачиваясь с Boosty, если у вас есть такая возможность, тоже можно)
😳 Ссылка на донат.
В середине сентября запоздало делюсь августовским прочитанным, герои которого мне на радость только и делали, что страдали.
«Не совсем так» Полина Крайнова
Жиденький роман про абьюз, в который недоложили примерно всего, но что удивительно, при этом с горкой насыпали штампов, которые мы сто раз видели (доколе писатели будут заигрывать со списком класса из «Лолиты» и считать, что это жуть, как оригинально?!). Героиня, как водится, недолюблена папой, поэтому встревает в отношения с неким Яном. Тот подрабатывает в школьном театральном кружке, но вообще, конечно, большой актёр и бывший такой же большой спортсмен. По его словам. На деле же Ян большой врун и динамщик, но уровнем заметно пониже Светланы Богачёвой, а потому читать про его совсем уж очевидные враки не очень интересно. Мало того, было совершенно непонятно, чем же этот целибатник так зацепил героиню, учитывая его полное равнодушие к другим людям и отсутствие желания кому-либо нравиться. Ну такоэ, короче.
«Я звоню своим братьям» Юнас Хассен Кемири
Сразу три текста Кемири на тему дискриминации мигрантов под одной обложкой (повесть «Я звоню своим братьям», открытое письмо министру юстиции Швеции, опубликованное в 2013 году, и новелла «Тысяча раз, тысяча два, тысяча три»). В самом большом, давшим название сборнику, главный герой, Амор, выходец из семьи с миграционным прошлым, расхаживает по городу и делает повседневные делишки сразу после того, как произошёл теракт. Кемири прекрасно даёт почувствовать неуютность, с которой Амор, вина которого в произошедшем равна нулю, сталкивается на каждом шагу, но всё-таки после прочтения кажется, что в виде концепта произведение занятнее, чем его текстовое воплощение. Возможно поэтому, самое большое впечатление произвело стоящее в сборнике сразу после открытое письмо. В нём писатель рассказал, что значит быть смуглокожим мигрантом в стране Икеи и Нобелевки. Правда рассказал он это женщине, профессионально занимающейся политикой. Кхм.
«Мидвест» Сергей Давыдов
Если продраться через не самое удачное начало, старательно пытающееся превратить рассказ «об жизни» в нечто высокохудожественное, то в этой тоненькой книжке можно обнаружить грустную история о том, что под мостом есть вероятность не только поймать Гитлера с хвостом, но и в два счёта оказаться самому (ещё и в вонючих шмотках и с алкозависимостью), даже если ты известный драматург и писатель, а книжки твои переводят на другие языки. Виной тому в том числе это дебильное немецкое «извините, мы ничем не можем вам помочь», которое я сама уже без содрогания слышать не могу, но у Давыдова, наверное, вообще на него рвотный рефлекс срабатывает.
«Стены» Кася Кустова
Роман взросления, в котором шизофрения и РПП представлены как спутники эмоционально лабильных молодых девушек, склонных драмазитировать и постоянно искать подтверждения собственной ценности. То есть приступы психоза выглядят просто чуть более жутко, чем обычные подростковые истерики, когда все чувства и эмоции выкручены на полную и решения принимаются, основываясь исключительно на собственных «хочу». Героиня постоянно не справляется, разваливает отношения, чувствует себя полнейшей неудачницей, но списать вообще всё только на болезнь и побочки лекарств не получается. Если честно, мне не очень понравилось как текст собран, и совсем не понравилось, что автор зачем-то называет шпети комбини, однако на русском так мало книг, дестигматизирующих психические заболевания, и Кустова не скрывает, что многое в тексте автобиографично, поэтому придираться нет желания.
Не верю в существование менталитета, тем интереснее было читать первые два тома трилогии Хатльгрима Хельгасона, которые вполне можно окрестить «энциклопедией исландской жизни на рубеже XIX-XX веков» или «попыткой объяснить, почему исландцы такие, какие они есть».
В этой стране ни один человек не начинал день в убеждении, что его жизнь всегда будет именно такой, что именно в этой лачуге он будет торчать до конца дней своих. В стране неожиданностей можно было надеяться и на хорошее. В своих хлопотах люди связывали надежды и чаяния с крайностями этой земли и с приключениями. Морем выкинуло брёвна! Или кита! Горячий источник забил! С разбитого корабля чем-то можно поживиться! … В глубине души каждый житель Исландии был убеждён, что его земля может разверзнуться когда угодно, хоть завтра, и из её огненной пучины к нему поднимется освещённый-оснащённый волшебный дворец со всякой роскошью и прекрасной дисой или медоблагоухающим альвом. Страна, которая могла одним ударом убить всю твою семью, могла также вознести тебя на трон.
Главный герой «Шестидесяти килограммов солнечного света» – если не Исландия, то по крайней весь выдуманный Сегюльфьорд, на котором во второй половине XIX века творится всякое. Начинается всё с того, что Эйлив Гвюдмюндссон теряет жену и дочь из-за снегопада, купец Эдвальд Копп теряет судно из-за шторма на море, а пастор Йоун Гвюдфиннссон теряет жизнь, падая в чужую могилу на похоронах. Малолетний сын Эйлива Гест сначала теряет одного отца, попавшего в шторм, потом второго, отказавшегося от него купца Эдвальда Коппа, а потом попадает к третьему, плотнику, в доме которого на последних страницах первой книги цикла, как будто бы только-только обозначается настоящий сюжет.
В «Шестидесяти килограммах нокаутов» Гест уже взрослый молодой мужчина, который постоянно то находит, то теряет любовь. Мир вокруг продолжает стремительно меняться. Если в первой книги жители Сегюльфьорда ходили подивиться на цветок в горшке, поселившийся в доме пастора, то во второй они ходят смотреть на телеграфную и телефонную станцию. Если раньше основной деятельностью было вязание тёплых носков, то теперь, благодаря солению селёдки, женщины приобрели возможность зарабатывать наравне с мужчинами, а там и до избирательного права недалеко. В дома, которые из земляных становятся деревянными приходит электричество, а мелколавочных и безвьюжных датчан сменили более вежливые и состоятельные норвежцы.
Исландия Хельгасона – это, с одной стороны, невыносимо патриархальное и закостенелое в своих взглядах вонючее пространство рыбьей слизи, где каждый рискует не проснуться поутру, потому что замёрз насмерть/дом накрыло лавиной/сдуло к чертям в море. Ни у кого из героев нет даже намёка на какую-то иную перспективу, кроме тяжёлого труда и ранней старости, разве что им придётся умереть не своей смертью. С другой, по всем вышеперечисленным причинам, это ещё и пространство, важной чертой которого является невозможная в наше время общность. Разделять стол и кров здесь готовы даже с теми, к кому нет ни то, что любви, даже особой симпатии. В том числе поэтому ко всем своим персонажам, будь то ходящая в туалет на пергаментный манускрипт лежачая старуха или живущий в мире грёз и пошлой лирики плотник, Хельгасон относится хоть иногда и не без юмора, но с уважением. Если, несмотря на всё безумие мира, эти люди смогли в нём выжить, кто мы, сидящие в тепле и сытости, такие, чтобы осуждать и оценивать их.
У хорошего учителя нет любимчиков, он ненавидит всех детей одинаково. Но чаще всего в каждом классе бывает один-два отморозка, которых хотелось бы больше не видеть. В чёрной комедии «Паршивые овцы» Джонатана Эцлера молодая учительница мисс Спенсер (Сирша Ронан) сажает хулигана Дэнни на цепь в своём подвале, а зритель вместо того, чтобы ужасаться происходящему, боится, как бы героиню не настигла расплата.
Мария Спенсер – учительница и классная руководительница в начальной школе. Ей достался вроде бы неплохой класс, в котором есть одно но – Дэнни. Мальчик то пульнёт кроссовок в механизм во время экскурсии на фабрику, то толкнёт с лестницы одноклассницу, то сорвёт занятие. Поскольку с пацана взятки гладки, на особый контроль берут учительницу. Мария безуспешно пытается получить помощь то у руководства школы, то у отца хулигана, но решение приходит откуда не ждали: случайно вырубив разбушевавшегося Дэнни, которого Мария застала вечером с битой на парковке, она отвозит его к себе домой и закрывает в подвале. После этого уроки идут как по маслу.
Сразу оговорюсь, что «Паршивые овцы» – не контент для детоненавистников: насилия над детьми в картине нет (если не считать портупею с металлической проволокой, ограничивающей передвижение). Мало того, режиссёр фильма Джонатан Эцлер сумел выстроить сюжет так, что хотя сам экранный Дэнни нисколько не меняется, очень даже меняется зрительское отношение к нему. Под конец мальчонку, ставшего жертвой сразу нескольких совершенно равнодушных к благополучию детей систем, всё же жаль.
Как можете заметить, взглянув на название, паршивых овец или гнилых яблок по мнению создателей картины в ней несколько. Режиссёр не ограничивается противостоянием вечно уставшей учительницы и мальчишки без тормозов. Не останавливается даже на мысли, что старательные отличницы иной раз будут похуже непослушных двоечников. Эцлер снял фильм о том, на какие компромиссы готовы все причастные к ситуации: руководители школ, учителя, родители, одноклассники. Где заканчивается эмпатия и начинается руководство собственным благополучием? Где грань между терпеливым подчинением системе и откровенно девиантным поведением, и может ли быть такое, что если система не работает, её нет вовсе? На экране всё и вправду выглядит очень смешно, но учитывая распространённость ситуации, когда один ребёнок регулярно годами мешает всему классу и доводит до нервного срыва учителей, а все вокруг просто разводят руками, вспоминается мем «шутка смешная, ситуация страшная». Я и вовсе поймала за время просмотра пару вьетнамских флэшбеков, вспомнив, как такой вот Дэнни из пятого класса, в котором я была классной руководительницей, умудрился сломать девочке руку за минуту, что меня не было в классе.
Все уже обсуждают грядущий роман Сорокина и всё ещё обсуждают ИИ в литературе, но почему никто не обсуждает ИИ у Сорокина?!
В сентябре ходила на выставку «Метель» в галерее Taiga, где в двух залах можно посмотреть нейрослопы, продающиеся за двадцать тысяч евро, и немного логоцентричного наивного искусства за две тысячи евро/штука. Вернисаж был приурочен к постановке Кириллом Серебренниковым «Метели» на сцене Komische Oper Berlin, чтобы срубить побольше бабла дать возможность поклонникам Владимира Сорокина увидеть ещё и писательский взгляд на персонажей повести.
К самодельным работам у меня претензий нет: на вкус и цвет фломастеры разные да и общеизвестный факт, что стоимость произведения искусства – вещь спорная, мы всегда платим за имя создателя и распиаренный концепт, а не за саму работу, насколько бы она ни была уникальна или, наоборот, растиражирована. С этой точки зрения почему бы не заплатить кучу денег и за сделанную нейросетью картинку, которую сохранили в нужном формате и распечатали на холсте. С другой: ну блин, можно же постараться за такие деньги?!
Возможно, я горячусь, потому что не могу себе позволить даже покупку промта от Сорокина, и всё ок – наша реальность теперь такова. Как думаете?
«Машина настроений. Взлёт Spotify и цена идеального плейлиста» Лиз Пелли начинается с того, на чём закончил свою «Ретроманию» Саймон Рейнольдс. Музыка из искусства превратилась в звуковой фон, который сопровождает нас в течение дня. Речь уже даже не о том, чтобы слушать любимых исполнителей, пока работаешь или тягаешь тяжести в качалке, а о многочасовых плейлистах, собирающихся по принципу -коров и настроений: музыка для весеннего денёчка, музыка для осеннего сливового пирога, музыка для лета у бабушки, гоблинкор, коттеджкор, витчкор и т.п. На фоне подборок треков от ноунеймов, которым площадка придумывает собственный несуществующий вне её пределов жанр, люди, продолжающие составлять авторские плейлисты, слушать новые альбомы по пятницам и включать исполнителей через строку поиска уже выглядят отбитыми гиками и должны понимать: если ты способен отличить дарквейв от колдвейва или хотя бы трип-хоп от хип-хопа, Spotify вырастил свою ягодку не для тебя. И конкурирует стриминг вовсе не с Apple Music, Amazon, YouTube или, прости господи, Bandcamp, как может казаться наивным пользователям, а с тишиной.
Из-за непонимания того, что Spotify – рекламная площадка, предлагающая акустический фон, а вовсе не добрая фея-крёстная для инди-артистов, мечтающих о мировой славе и большой сцене на Glastonbury, и появляются многочисленные претензии к стримингу. Непрозрачная система оплаты, странное разделение музыки по жанрам, не всегда логично работающие алгоритмы, засилье если не ИИ, то стоковой музыки, отсутствие помощи в продвижении независимым артистам – виновен, виновен, виновен. На это всё Spotify есть что ответить, просто ответы его напоминают разговор слепого с глухим. Так, по мнению сервиса, если артист подписан не на Sony, Universal или Warner, значит, он вполне себе независимый. По отчётам около 50% выплат площадки идут как раз таким инди-исполнителям, не сотрудничающим с мейджорами. Выглядит круто, вот только, например, Тейлор Свифт и Канье Уэст, владеющие собственными лейблами, по мнению Spotify, тоже инди. Думаю, у музыкантов, подписанных на какой-нибудь SO Recordings и не способных прокормиться только любимым делом, на этот счёт совсем другое мнение.
У Лиз Пелли, весьма неплохо изучившей подноготную шведского стриминга, претензии к Spotify тоже есть, а ещё она предлагает весьма странные альтернативы. Например, довольно много времени Пелли уделяет локальным библиотечным стримингам, которые доступны владельцам абонементов. Не очень понятно, где в этой системе выигрывают музыканты, кроме того, что их музыку гарантированно не удалят, даже если песни наберут меньше тысячи прослушиваний. Ни денег, ни хотя бы потенциальной возможности выйти на большую аудиторию исполнители благодаря такой альтернативе не получат. Безусловный базовый доход для представителей творческого труда звучит уже лучше, но приведённая в пример программа, в рамках которой в Ирландии пяти сотням музыкантов платили 350 евро в месяц, выглядит просто смешно, если не издевательски. Окей, на оплату репточки, конечно, хватит, но жить-то на что, тем более в Дублине, где ценник на аренду квартиры с одной спальней стартует от 2400 евро в месяц? Разграничение музыкантов и тех, кто время от времени бренчит на гитаре и записывается в собственной спальне, тоже тот ещё вопрос, который наверняка появится у честных налогоплательщиков рабочих специальностей, чей доход также зависит от востребованности. Например, во Франции ежемесячную надбавку Intermittent du spectacle получают те, кто отработал 507 часов за год, при этом один концерт приравнивается к 12 часам. Но если у тебя есть возможность отыграть за 12 месяцев 40+ концертов, твои дела, как правило, уже не так уж плохи.
Безмерно печально, что капитализм в лице Spotify и подобных площадок заставляет независимых музыкантов зарабатывать на жизнь в системе, придуманной мейджорами и настроенной под музыку, рассчитанную на максимальный охват. Но тем ценнее всё ещё существующая возможность купить билет на концерт любимой малоизвестной команды за пару десятков евро и послушать её живьём, без всяких плейлистов.
Внимание, букпорно!
В октябре вместо видео на Boosty вышел богато иллюстрированный фоточками текст о дОбыче книг в Потсдаме. Шикарный буккроссинг, дешманская букинистика, местная библиотека, “Подписные издания” since 1974 у нас дома, независимый книжный, пятикратно признававшийся лучшим книжным магазином Германии, и многое другое. Залипай не хочу, да ещё и кучу интересных фактов можно узнать (например, какая ожидаемая в РФ к Non/Fiction книжная новинка получила в прошлом году премию моего любимого потсдамского книжного).
Читать и разглядывать тут.
Помните, во время недавнего скандала вокруг Ксении Буржской и ИИ выяснилось, что писательница зачем-то просила генеративную текстовую модель прописывать ей некие «проходные главы»? Как человек, который убеждён, что в хорошем художественном произведении нет ни то что проходных глав, даже лишних слов, я тогда, конечно, сильно удивилась, но большого значения такому странному подходу к драматургии не придала. Теперь же глубоко задумалась над убежденностью некоторых авторов в необходимости «буферных зон», читая роман Алексы Драган «В танце делюзий», где автогероиня-режиссёрка открытым текстом говорит следующее: «любой истории, чтобы казаться правдоподобной, нужны те самые “сквозняки” и “пустоты”: случайные персонажи, подвешенные, но не стреляющие ружья. Это создаёт на экране “подобие жизни”. В хорошем фильме, как мне кажется, должен быть элемент не жанровой, а именно жизненной неожиданности».
Сюжет романа: студентка-политолог Саша вдруг понимает, что на самом деле хочет быть режиссёром и поступает в театральный. Там она находит новых друзей, влюбляется в одногруппника, участвует в чужих постановках и ставит свои.
Вот такой куцый пересказ книги на 500+ страниц, потому что тех самых «буферных зон», «случайных персонажей» и невыстреливших ружей в ней оказалось куда больше, чем непосредственно сюжета. По сути перед нами просто описание нескольких лет учёбы в вузе и личной жизни героини. Издательская аннотация фокусируется на неких сложных любовных отношениях и творческой реализации, но, как по мне, вместо первого героиня довольно быстро пересаживается с иглы мужского одобрения на мужское же лицо и наслаждается запиханными в прямую кишку кубиками льда (не осуждаем, но и не завидуем), а вместо второго горстка первокурсников участвует в очередном ежегодном этюде по пьесе Островского или Булгакова, думая, что следующий этап их жизни – оскаровская речь (извините, но воспринимать это всерьёз, если ты старше восемнадцати, просто невозможно).
Потенциально в истории есть конфликт героини с матерью, конфликт с руководительницей мастерской и большой внутренний конфликт с собой, но, увы, лишь в потенциале. На деле же о строгости преподавательницы сообщается лишь на словах, никакой жести дама не выдаёт, если не считать жестью то, что не всегда преподаватели удовлетворены тем, как ученики выполняют их задания. Отношения с родителями быстро покинули чат, а те две важные для сюжета сцены, которые могли бы стать событиями в драматургическом значении этого слова, ими в результате не стали, поскольку, если верить тексту романа, не оказали на героиню большого влияния, ещё и описаны так куце и с полным отсутствием важной для автофикшна искренности, что я даже не уверена, правильно ли поняла произошедшее.
И так во всём. Вот нам описывают новенькую одногруппницу, присоединившуюся к мастерской на втором курсе, а вот ты понимаешь, что про эту одногруппницу благополучно забыли уже через страницу. Вот в начале некоторых глав нам пересказывают молдавско-румынские мифы и легенды, а вот ты сидишь и натягиваешь сову на глобус в безуспешной попытке проинтерпретировать прочитанное через эту легенду и выведенное в название главы название популярного фильма. С одной стороны, Алекса Драган всеми силами постоянно напоминает читателю, что тот читает не кухонный разговор с подружкой, а художественный текст, потому вот вам сразу мифы+флэшбеки+пересказ постановок, над которыми работает героиня+отсылка к фильму в каждой главе. С другой, на фоне этого жуткого перегруза художественными элементами сильно ощущается такая же жуткая нехватка идейной составляющей, не позволяющая сформулировать ответ на вопрос «о чём эта книга?» конкретнее, чем банальное «об ошибках молодости».
Насколько непросто в этом году мне дался сентябрь, можно оценить по списку просмотренного.
«Вне кампуса», реж. Саманта Бэйли, Эрика Дантон, Сильвер Три и др.
Формат: восемь серий по 50 минут, продлён на второй сезон (центральные герои будут другие)
Сюжет: отличница Ханна изображает девушку капитана хоккейной команды, чтобы привлечь краша-музыканта, а капитан хоккейной команды изображает бесчувственную гору мускулов, хотя внутри он ранимый котик.
Мой план был покринжевать вечерок, пока муж тусит с коллегами, но через некоторое время обнаружила себя досматривающей в ночи четвёртую серию уже с мужем под боком. Не знаю, в чём секрет этого проекта: тут все мужчины, вне зависимости от того, хоккеисты они или музыканты, выглядят неотличимо друг от друга, все киноприёмчики очень мейнстримные, а сюжет жутко предсказуемый, но при этом всё, что должно работать и цеплять, работает и цепляет. К финалу всё-таки смогла начать различать не только хоккеистов с музыкантами, но даже хоккеистов между собой и теперь надеюсь не растерять этот навык ко второму сезону.
«Гипотеза любви» реж. Клер Скэнлон
Формат: полнометражный фильм (экранизация, у книги есть продолжение)
Сюжет: аспирантка Олив демонстративно целует малознакомого коллегу Адама по прозвищу Доктор Зло, демонстрируя подруге, что у неё якобы есть парень, а потом этот коллега предлагает Олив разыграть фиктивные отношения, чтобы продемонстрировать руководству университета, что у него есть повод не сваливать к конкурентам.
А вот тут не планировала, но знатно покринжевала, особенно, когда ГГ признавался в любви так, будто вместо этого собирался произнести «мне нужна твоя одежда и твой мотоцикл». После кульминации сюжет должен был переключиться на травмы и боли персонажей, показав нам героев с новой стороны, но что-то пошло не так, и эта часть зажевалась, очень скомкано разрешившись очевидным финалом с муа-муа и чмоки-чмоки.
«Два года спустя», реж. Эмма Фриман, Люси Гэффи, Пейдж Рэттрэй
Формат: мини-сериал, восемь серий по тридцать минут.
Сюжет: Эмили и Райан ездили на работу в одном автобусе, ведя по пути ни к чему не обязывающие разговорчики, а потом вдруг случилась пандемия, и встретились герои только через два года. Чтобы больше не лохануться, Райан взял быка за рога и предложил Эмили сходить на несколько свиданий, а потом пожениться.
Во-первых, если решите смотреть, будьте готовы, что линия, в которой все страдают, здесь проявлена больше, чем линия романтической лабуды. Во-вторых, вы тоже заметили, что последние годы набирает обороты формат романтических историй, в которых он мамина радость и пионер – всем ребятам пример, а она вечно всё портящая психичка, которой хочется надавать по щам? Я всё ждала, когда же режиссёрки продемонстрируют неидеальность и Райна тоже, но дамы так и не придумали ничего поинтереснее, чем сделать своего героя игнорирующим избирательное право. Чтож… В Австралии можно себе позволить и не такое!
Ощущение, что за ренессансом хорроров нас ждёт ренессанс ромкомов и мелодрам. И всё бы ничего, но можно, пожалуйста, сюжеты поразнообразнее.
Итак, Нобелевка по литературе в этом году у седовласой канадской писательницы и это не Маргарет Этвуд.
Об Энн Карсон у меня имеется заготовленный текст к понедельничному посту, который, увы, не поместился на карточки, но остался в облаке и, смотрите-ка, пригодился.
Даже на фоне малоизвестных читателям авторов, свободно обращающихся с сюжетом, филолог-классик Энн Карсон, по большому счёту никогда не писавшая настоящих романов, выглядит в списке вечных номинантов странно. Карсон преподавала античную литературу, переводила Сапфо, Эсхила и Еврипида, но известность получила благодаря книгам, которые невозможно однозначно отнести ни к одному жанру: поэзия, философское эссе, научный комментарий, драматургия и автобиография у неё существуют слитно, образуя совершенно особую литературную форму. Именно поэтому критики часто говорят, что Карсон не столько пишет книги, сколько каждый раз изобретает новый способ письма.
Американская писательница Сьюзен Зонтаг однажды назвала Карсон «одним из самых выдающихся современных авторов». Её книги регулярно оказываются в университетских курсах по литературе, а сама она стала лауреатом Премии принцессы Астурийской, Премии Гриффина, Премии Т. С. Элиота и многих других престижных наград, в том числе Ордена Канады.
При этом Карсон почти не выступает публично и редко даёт интервью, предпочитая говорить не о себе, а о тексте. Возможно, именно эта сдержанность только усиливает интерес общественности к её фигуре. В букмекерских рейтингах имя Карсон последние годы стабильно появляется почти каждый раз, как символ автора, который давно изменил современную литературу, но пока так и не получил её главную награду.
На презентации русскоязычного издания своей книги «Пожалуйста, живи» Лана Эстемирова рассказала занятный факт: когда она упомянула о переводе книги на русский в британском издательстве, выпустившем оригинальную версию, там предположили, что рукопись нужно хорошенько отредактировать и убрать из неё всё то, что объясняет читателям реалии жизни в Чечне. Эстемирова ответила, что убирать ничего не надо, ведь у большинства жителей России о Чечне представления весьма смутные и сформированы через лояльные ему СМИ тем же правительством, которое, разнося Грозный, называло это всё контртеррористической операцией. В итоге «Пожалуйста, живи» русскоязычные читатели могут прочитать не только как воспоминания о правозащитнице Наталье Эстемировой, написанные её дочерью, но и как краткую энциклопедию Чечни с середины 1990х по 2010 год.
«Мне не приходило в голову, что всё плохое в нашей жизни – нужда в гуманитарной помощи, отсутствие воды и света, блокпосты, стрельба, мины, комендантский час, похищения и руины вокруг, – как кусочки пазла, складывалось в слово “война”» – честно признаётся Эстемирова, рассказывая о своём детстве. Несмотря на то, что книгу она написала уже с позиции взрослой женщины, именно с помощью обращения к детской оптике писательнице удалось показать не только несправедливость, ужас и боль, но и всё то светлое, что навеки останется связано у неё с родными местами и матерью. При этом невозможно обвинить Эстемирову в нормализации её детского опыта, в котором были и прогулки по минному полю, и попадания под обстрелы: пересказывая истории из детства, она обязательно комментирует их с оценкой из настоящего, не давая усомниться в том, что никакой романтизации того безумного мира не было и нет, и своих детей от подобного опыта она убережёт, во что бы ни стало.
Чуть сложнее обстоят дела в случаях, когда от истории своей семьи Эстемирова переходит к истории региона в целом. Во-первых, слишком многое из случившегося за последние тридцать лет до сих пор остаётся догадками и загадками, достаточно вспомнить «рязанский сахар» или даже основное событие книги – убийство Натальи Эстемировой, дело по которому закрыто, но, сваливание вины на уже покойного на момент проведения расследования боевика, кажется уж слишком сомнительным. Во-вторых, в чеченском уравнении, как ни крути, есть не только Путин и Кадыров, но и Басаев с рядом последователей, есть ваххабиты, есть «Норд-Ост» и Беслан. «Для нескольких поколений разгневанных молодых мужчин и женщин, которые жили в стране, где добиться справедливости от властей было невозможно, уход в лес казался чуть ли не единственным способом отомстить за всё, что им пришлось пережить. Прибавьте к этой взрывоопасной смеси беспомощность и унижения для одних и безнаказанность для других – и вы получите людей, которым нечего терять» – объясняет Эстемирова причины, по которым чеченцы становились боевиками. Но покажется ли это объяснение достаточным читателю?
«Пожалуйста, живи» довольно интересно смотрится на контрасте с другими мемуарами дочери российской активистки того же времени, «Без матери» Ривы Евстифеевой. Если Евстифеева рисует свою мать преданной делу и любимой соратниками, но абсолютно отстранённой от семьи, словно бы указывая, что небезразличия просто не может хватать на всех, то воспоминания Эстемировой пронизаны исключительно любовью, теплотой и благодарностью как матери, так и её коллегам по правозащитной деятельности. Нет сомнений: именно любовь и теплота матери некогда вытеснили из жизни Ланы Эстемировой весь ужас военных лет. Именно поэтому «Пожалуйста, живи» стала рассказом не только о войне и беззаконии в родном крае, но и о том, как любовь к человеку и месту может оказаться сильнее страха, насилия и в каком-то смысле даже смерти.
Вот уж воистину truth is so much stranger than fiction и почитав, что в мире творится, не нужно никакого Стивена Кинга. В сентябре на русском вышли мемуары Жизель Пелико «Гимн жизни», и они в миллион раз страшнее «Счастливого брака» или любой другой вымышленной истории о том, как друг оказался вдруг, а муж не просто объелся груш.
Думаю, вы все знаете историю Жизель Пелико. Если коротко: спустя пятьдесят лет брака женщина из французской глубинки узнала, что муж накачивал её снотворным и миорелаксантами и впускал в дом мужчин, которые насиловали её вагинально и орально.
Если чуть менее коротко: спустя пятьдесят лет брака женщина из французской глубинки узнала, что муж не только накачивал её снотворным и миорелаксантами и впускал в дом мужчин, которые насиловали её вагинально и орально, но и сам насиловал женщину, бывшую без сознания, дважды попадался полиции за съёмку женщин под юбками, снимал на скрытую камеру невесток в душе, выкладывал в сеть эротические коллажи жены с дочерью, домогался внука, обвиняется в попытке изнасилования и убийстве, произошедших тридцать лет назад, и много чего ещё.
До того, как написать «Гимн жизни», Пелико сознательно сделала свой судебный процесс открытым, поняв, что пятьдесят мужчин, сидящие на скамье подсудимых, не просто безликие безымянные насильники, а чьи-то мужья, отцы, сыновья и партнёры, и вполне возможно, если для них было окей насиловать незнакомую семидесятилетнюю женщину в отрубе на глазах её пожилого супруга, то приемлемо может быть и что угодно ещё не менее мерзкое. Прочувствовав на своей шкуре, что значит годами ходить по врачам, в попытке разобраться, почему периодически просыпаешься в мокрой ночной сорочке или совсем не помнишь, как провела вчерашний вечер, она решила объяснить, что казавшаяся совершенно безумной идея, будто вина за это может лежать на постоянном партнёре, на деле не такая уж и безумная, и иногда и вправду лучше перебдеть, чем недобдеть.
Помимо своих злоключений, Пелико подспудно рассказала и о том, как и с помощью чего она переживала те годы ужаса, что прошли от её первого визита в полицию до вынесения приговоров. Из-за этого «Гимн жизни» не стал селф-хелпом с банальными советами, скорее, он стал историей о том, что каждый вправе переживать горе по-своему, а заливание воспоминаний черной краской – вовсе не единственный способ прощаться с ужасным прошлым и двигаться дальше. На примере конфликта из-за случившегося с собственной дочерью, для которой была приемлема только позиция полной отмены и бурно проявленного горевания, Пелико продемонстрировала работу общественных стереотипов даже в той сфере жизни, где их в принципе не должно существовать. Семья как микромодель социума оказалась в этом плане весьма показательна, так что когда повествование в книге доходит непосредственно до суда, где жертву насилия обвиняли в том, что она защищает своего бывшего мужа или давала своё согласие на случившееся, читатель может только развести руками: нам всё ещё проще поверить, что одна женщина под сильнодействующими седативными препаратами добровольно согласилась заниматься незащищённым сексом с сотней незнакомых мужчин, чем в то, что сотни совершенно обычных мужчин не просто допускают для себя возможность или обсуждают с другими людьми насилие над женщиной без сознания, но и делают это без всякой задней мысли, не причисляя впоследствии себя к преступникам.
Недавно в отзыве на роман Джессики Бергер Гросс «Хейзел говорит “нет”» затрагивала тему эксплуатации издателями и продюсерами жертв насилия. Что касается мемуаров Жизель Пелико: в процессе чтения ни разу не задалась вопросом «зачем эта книга написана?», ответ на него, к сожалению, слишком очевиден.
Чтобы отвлечь вас от о грустной новости о закрытии Individuum, принесла почитать немного интересных сентябрьских материалов о русскоязычной книжной индустрии.
Иван Чекалов поговорил с российскими независимыми издательствами и выяснил, как сейчас обстоят дела с покупкой прав, сокращением тиражей и нехваткой типографий. Помимо прочего можно узнать, почему двухсотстраничный сборник эссе Дэниела Грина стоит неприлично дорого (спойлер: это всё трусы с блёрбами!).
Читать здесь.
Наталья Ломыкина выпустила в Forbes большой материал о внезапном скачке роста рынка электронных книг и ответила в нём на животрепещущий вопрос об отдельной оплате доступа к некоторым электронным копиям в рамках подписной модели.
Ссыль.
Бывший директор издательства Individuum, a ныне руководитель фонда StraightForward Алексей Докучаев рассказал в своём интервью о деле издателей, будущем российского книгоиздания и смелых рукописях, которые приходят в фонд из РФ.
Читать.
Карл Рамаль опросил живущих за рубежом русскоязычных издателей, книгопродавцов и писателей с целью получения ответа на вопрос чего же им всем не хватает, чтобы сделать русскоязычную литературу великой снова (каждый раз, когда натыкалась на жалобу, что о тамиздате никто не пишет, думала «я что, шутка для вас?!»)
Материал в двух частях: первая, вторая.
Софья Канаевская взяла интервью у организаторки ярмарки «Пражская книжная башня» Саши Вахрушевой, в котором Саша рассказала о попытке вывести тамиздат за пределы мигрантского пузыря.
Вот оно.
Можно увезти женщину с книжной ярмарки, но нельзя увезти книжную ярмарку из женщины. Выходные провела в компании ежегодной отраслевой конференцией «Книжный рынок России» от РКС и Минцифры, прошедшей в начале месяца в Гостином Дворе в рамках ММКЯ, ведь ничто не расслабляет лучше, чем Евгений Капьёв (гендир «Эксмо-АСТ») и Светлана Зорина (президентка Ассоциации книгораспространителей), противоречащие друг друга в своих докладах, Алексей Кузьменко (руководитель книжной категории WB), раз за разом говорящий слово цЕпочка и видящий отрицательную динамику в стоимости книг, Павел Арсеньев (гендир типографии «Парето Принт»), бомбящий из-за того, что дорогостоящие книги продолжают печатать не в России, и Инна Касенова (коммерческий директор «Читай-город-Буквоед»), всерьёз считающая, что лучше всего на рост продаж влияют плюшевые лабиринты.
Основное можете найти на прикреплённых слайдах из докладов участников. Не удивляйтесь, если цифры не будут биться, а информация совпадать – так задуманно. И вообще, выяснилось, что некоторые товарищи не подают данные в Ассоциацию книгораспространителей и РКС, предпочитая наслаждаться своей статистикой в одиночестве. Ещё из интересного:
❄ на складах в WB в общей сложности сгорели 15 миллионов книг, потери оценили в 6 миллиардов,
❄ средняя цена книги за первые шесть месяцев 2026 года выросла на 12,7% и теперь составляет 615 рублей (за весь прошлый год к цене прибавилось 15,6%)
❄ растёт рынок электронных и аудиокниг (совместно уже обгоняют бумагу) и рос бы ещё сильнее, если бы периодически в стране не отключали интернет,
❄ художка растёт, прикладная литература стагнирует, потому что все перешли на обращение к ИИ, с комиксами всё совсем плохо,
❄ из-за недостатка бюджетного финансирования в этом году типографии получили на 30% меньше заказов на печать учебной литературы и активно сокращают персонал,
❄ в регионах к концу года планируется закрытие каждого третьего книжного магазина, а в Москве с января уже закрылось 22, в результате чего теперь в столице один книжный на 71 тысячу жителей (в среднем по стране один книжный на 25-72 тысячи, так что у москвичей всё плохо).
Книжники мечтают о льготном НДС в 5% хотя бы на один год, компенсациях из-за сгоревшего товара и льготах для малых и средних предприятий книготорговли. Реальность же такова, что «магазинам не до жиру», о введении книжных в список креативных индустрий все уже который год продолжают только мечтать, издательствам срочно нужно менять «матрицу книжного распространения», а вступающий в силу с первого октября закон о платформенной экономике, на который все возлагали большие надежды (планировалось, что с его введением маркетплейсы больше не смогут демпинговать), никак не решил ценовое противоречие.
Осень с её увяданием и похолоданием – идеальное время, чтобы снова начать учиться. А тут как раз новая годичная программа по литературе от «Страдариума» в рамках формата «Проба»… Ни на что не намекаю, но старт уже 5 октября, а количество мест ограничено.
Вместе с литературоведами и переводчиками, посвятившими работе с художественными текстами не один год своей жизни, участники программы «Человек читающий» на протяжении одиннадцати месяцев будут читать и обсуждать несколько десятков произведений.
Семинары, лекции, уроки медленного и вдумчивого чтения – «Человек читающий» устроен по принципу университетских литературоведческих дисциплин и охватывает античный и средневековый эпос, британскую классику, русскую поэзию, литературу скандинавских стран и стран Латинской Америки. Тексты будут обсуждаться с акцентом на профессиональные приемы филологии, что поможет участникам курса прийти к пониманию не только отдельных произведений, но и литературных школ, направлений и эпох.
Научный руководитель программы – Олег Воскобойников.
Авторы курсов – Николай Гринцер, Ирина Ершова, Алина Дадаева, Александра Борисенко, Виктор Сонькин, Ольга Дробот и Михаил Павловец.
Занятия будут проходить онлайн в Zoom с понедельника по четверг в 19:00 по Москве. Каждую неделю вас ждут несколько лекций и семинаров, а в конце каждого полугодия – написание эссе под руководством одного из преподавателей.
Посмотреть программу и узнать о курсе подробнее можно здесь.
Когда я бралась за чтение «Хейзел говорит “нет”» Джессики Бергер Гросс, я, конечно, догадывалась, что это срачеёмкая книга, идеальная для книжного клуба, но не догадывалась, что она настолько срачеёмкая...
Итак, сюжет. Семья из Нью-Йорка перебирается в провинциальный Ривербург в штате Мэн. Папа устроился преподом в университете, мама наконец получила во владения здоровенный домину, сын удачно прошёл пробы на главную роль в школьном спектакле и только Хейзел, дочь-старшеклассница, умудрилась в первый же учебный день стать чёрной овцой. На директорское «каждый год я выбираю себе одну ученицу, чтобы заниматься с ней сексом, в этом году я выбрал тебя», она отвечает твёрдым и решительным отказом, а потом ещё и сообщает обо всём родителям, которые, в свою очередь, не готовы спустить случившееся на тормозах. Папенькины студенты-активисты в восторге: есть чьё лицо поместить на хоругвь или распечатать на футболках. Добропорядочные мамаши Ривербурга в шоке: директор в своё время вытянул школу на приличный уровень и ранее ни в чём порочащем его честь и достоинство замечен не был – добропорядочный семьянин и гражданин.
Есть книги, при чтении которых будто проживаешь фрагмент реальности. Есть книги, предлагающие читателю сюжетный конструкт. «Хейзел говорит “нет”» явно из вторых: сюжетные элементы здорово продуманы и подогнаны, но в целом история шита белыми нитками и выглядит, скорее, как мысленное упражнение для читателя, которому Джессика Бергер Гросс каждые сколько-то страниц подкидывает новую тему для размышлений. Этих тем даже в рамках одного сюжета у писательницы какое-то немыслимое количество, так что если вы надеетесь отделаться стандартным конфликтом, в котором одни ратуют за справедливость, а другие за то, чтобы не рушить комфортный мирок, то в процессе чтения не раз удивитесь.
Каждый из семейства Блумов в какой-то момент задумается о том, что, может, и не стоило предавать случившееся огласке. Каждый по ходу сюжета что-то приобретёт, а что-то потеряет. Каждый в выделенной ему сюжетной ветке подсветит одну из неочевидных проблем, с которой сталкиваются жертвы и члены семей жертв сексуализированного насилия и буллинга. Но, пожалуй, самый смелый и неоднозначный момент романа – линия связанная с капиталистической эксплуатацией жертв насилия. С одной стороны, все понимают, что о насилии нужно и важно говорить вслух, и уж кому-кому, а пострадавшей стороне стыдно быть не должно. С другой, современная индустрия развлечений настолько заточена на эксплуатацию любой публичной персоны, а современный зритель настолько любит трукрайм и скандалы всех всех мастей, что при желании, своим УТП можно сделать в том числе опыт жертвы: писать статьи и книги, ходить по ток-шоу и подкастам, завести пару бложиков во славу ретравматизации и стать лицом какого-нибудь фонда или НКО. Это путь героини или путь в никуда? Не сводит ли он личность к травме, не лишает ли её права проявляться иначе? Думаю, как и всегда, всё зависит от человека и того, как он способен использовать свой опыт. Возможно, прочитав «Хейзел говорит “нет”» вы найдёте другой ответ.
Вновь съездила в Чехию на Пражскую книжную башню, хоть в этом году и не собиралась, и даже осталась довольна. Так что спасибо Любови Мачиной из Fresh Verlag, пригласившей поучаствовать в презентации нового романа Иэна Макьюэна, мужу, выпнувшему меня из дома со словами «тебя же всегда радуют околокнижные мероприятия», и его несостоявшимся коллегам, приютившим меня на три ночи на своём диване.
Вопрос о целесообразности двух русскоязычных книжных ярмарок, проходящих сравнительно недалеко друг от друга как по расстоянию, так и по времени, оставлю открытым, думаю, на него могут ответить только организаторы. Мне программа показалась не супер, были даже повторы (Даша Серенко вновь презентовала «Девочек и институции»), плюс за лето вышло не так много громких новинок. С другой стороны, организаторы учли ошибки, все мероприятия, на которых я побывала, были весьма содержательными, я ни разу не пожалела, что потратила на них время, да и наблюдать «в прямом эфире» за тем, как меняется русскоязычная литература, функционирующая вне России, очень интересно. Ну и солдауты на стендах, несмотря на меньшее, чем в прошлом году, количество покупателей, всё же случались.
Вести с полей такие:
💜на текущий момент насчитывается более 40 тамиздатских проектов, которые за четыре года выпустили около 1650 изданий,
💘появилась Ассоциация издателей книг на русском языке за пределами России и на ближайшей Франкфуртской книжной ярмарке они представят свой каталог прав к продаже,
💝недовольство российской цензурой заставляет иностранных авторов искать русскоязычных издателей за рубежом. Это вскоре может привести к тому, что одни и те же переводные книги будут существовать на русском в двух вариантах,
💜переводчики в России периодически сталкиваются с тем, что книги, над которыми они работали по заказу издательств, не выходят,
💘кажется, тамиздат пора переименовывать в тутиздат, настолько много участников рынка русскоязычной литературы уже не в России, да и читают и обсуждают его, в основном, в Европе .
Одна из главных тем на ярмарке вне мероприятий – нехватка в тамиздате жанровой и в целом развлекательной литературы. Люди устали от книг, размышляющих о судьбе России, стране, которую мы потеряли, и обитателях Кремля, и хотят чего-то более воодушевляющего. На самом деле, такие книги были представлены, например, магазин Booksy.place привёз на ярмарку только переводы китайских новелл от BoysBooks, один из стендов занимало издательство Kust Press, выпускающее в том числе фантастику и детективы, а ещё в субботу приходили Надя и Маша из AM Publishing и раздавали брошюры с ознакомительными фрагментами своих готовящихся к выходу книг. Но в программе выставке, не считая Макьюэна с его филологическо-психологическим постапокалипсисом о поисках утраченной поэмы, сплошные эмиграция, пропаганда, Чечня, Путин и прошлое разной степени далёкости и безопасности, от Средневековья до Холокоста.
Очень рада, что книжные ярмарки русскоязычной литературы так быстро стали сильной точкой притяжения. С некоторыми знакомыми я стабильно встречаюсь в Праге или Берлине раз в полгода. Вижу, что приезжают и издатели из России. Замечаю, как те, кто раньше приходил на денёк просто поглазеть, теперь проводят на ярмарках все дни и стараются посмотреть и послушать по максимуму. Яна, авторка канала Garden of Books – вообще моя героиня, прилетела в Прагу из Канады, была на ярмарке все дни, ещё и успевала посты писать и фоточки выкладывать. Ну кто после такого посмеет шеймить книжных блогеров?!
P.S. За фоточки с презентации «Что мы можем знать» спасибо Ольге Хорн!